https://women.hutt.live/ Vampires and Gothic ru-ru Thu, 27 Aug 2020 20:20:53 +0300 MyBB/mybb.ru https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=419#p419 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>100 Правил гота</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/520529.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t520529.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t520529.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">1. Помни о смерти ты же Гот<br />2. Раскрась все в черное.<br />3. Одевайся во всё чёрное, вплоть до нижнего белья<br />4. Твои волосы должны быть черными<br />5. Этим ты покажите свою Готичность<br />6. Носи только серебряные украшения. Столовые приборы - это НЕ украшения<br />7. Анк - символ вечной жизни, но если ты будешь носить его на шее, это не значит, что ты будешь жить вечно<br />8. Люби мрак больше света, ночь больше дня, луну больше солнца.<br />9. Луна - это Готично<br />10. Не попадайся рассвету<br />11. ВСЕГДА помни о смерти.<br />12. Оформи свою спальню по собственному вкусу: оклей стены черными обоями, замажь оконные стекла гуталином<br />13. Это твоё счастливое число<br />14. Вместо кровати поставь гроб<br />15. Это напоминает о смерти и к тому же избавит твоих близких от лишних расходов после твоего ухода.<br />16. Надеюсь, ты сам понимаешь, какие цвета допустимы в твоем костюме: черный, багровый, темно-синий. Белые - только воротник рубашки и манжеты.<br />17. Если ты все-таки хочешь быть в белой рубашке, Помни: она должна быть старинного покроя, навыпуск и с оборванным воротником, как будто тебя вот-вот обезглавят.<br />18. Жизнь - дерьмо<br />19. Помни о смерти.<br />20. Заведи привычку быть замогильно молчаливым<br />21. Вместо приветствия говори &quot;Goths Undead&quot;.<br />22. Никогда не пиши рассказов, где герой, убив кого-нибудь и изнасиловав труп, поедает мозги жертвы - это уже никого не шокирует.<br />23. Кстати, ты когда-нибудь ел мозги? - попробуй ... хотя бы телячьи!<br />24. Как, ты все еще слушаешь Marylin Manson'a и Rasmmus?! Прекрати немедленно: ты уже повзрослел и пора переходить на более серьезную музыку.<br />25. Если тебе уж совсем неприятны садомазохистские штучки - попробуй хотя бы заниматься сексом прикованным к кровати наручниками.<br />26. Никогда не отказывайся от предложения провести ночь на кладбище.<br />27. Только практические руководства по черной магии достойны твоего внимания!<br />28. Читай демонологическую литературу.<br />29. Вовсе необязательно увешивать себя металлом. Колец в виде черепов и магических символов на всех десяти пальцах рук, килограммового распятия на шее, пояса с заклепками и ошейника с шипами вполне достаточно.<br />30. Напиши на себя некролог.<br />31. Никогда не упускай случая нажраться<br />32. Помни, что алкоголь для Гота - не источник пошлого наслаждения, а средство самоуничтожения ради искусства, а также ради самоуничтожения.<br />33. Если ты вдруг страстно возжелаешь умереть, не торопись: сперва изобрети изысканный способ уйти из жизни.<br />34. Разнести себе голову выстрелом из дробовика ... вообще то придумай что-нибудь получше.<br />35. В отношениях с не готами всячески проявляй свою Готичность.<br />36. Будь undead. Если тебе все еще невдомек, что это такое, прочти &quot;Дракулу&quot; Брэма Стокера.<br />37. Когда не гот спрашивает тебя, кто такие готы, отвечай, что готы - это undead<br />38. На любой стене должно быть написанно &quot;Goths Undead&quot;<br />39. Не пользуйся словами типа &quot;жизнь&quot;, &quot;жив&quot; и т.д, тем более по отношению к себе. Вместо этого говори: &quot;несмерть&quot;, &quot;немертв&quot; и т.д.<br />40. Добавляй приставку &quot;некро-&quot; ко всему, к чему ее только можно добавить, например, говори &quot;некромансы&quot; вместо &quot;романсы&quot; и т.д.<br />41. Помни о смерти.<br />42. The Sisters of mercy и Lacrimosa – боги!<br />43. Если ты готик-музыкант, запомни: никаких русскоязычных песен! Все песни должны быть как минимум на заумном английском. По возможности сочиняй песни на немецком, староанглийском или латыни - хоть на норвежском, главное, чтобы никто ничего не понял!<br />44. Не особенно заботься о текстах своих песен. Неважно, что в них нет смысла - главное, чтобы было изысканно и непонятно.<br />45. Не забывай читать dark&amp;horror-литературу. Рекомендуется все, что только можно найти про вампиров, оборотней, ведьм, сатанизм и родовые проклятия. Прочитал Эдгара По - возьмись за Говарда Лавкрафта.<br />46. Пиши сам подобные произведения.<br />47. Публикуй их под ником, который ассоциируется с депрессией, суицидом, средневековьем, нечистой силой, садомазохизмом, сатанизмом, экзорцизмом, серийными убийствами, вампиризмом, членовредительством, психическими расстройствами и тому подобными темами - чем больше ассоциаций вызывает твой ник, тем лучше.<br />48. Между прочим, memento mori переводится не &quot;моментально в море&quot;, … &quot;помни о смерти&quot;.<br />49. Всегда показывай, как ты устал от этого гадкого мира, и как можно чаще высказывай желание умереть. Но не торопись его осуществлять.<br />50. Всегда говори, что твои любимые алкогольные напитки - Кагор и Абсент, даже если пьешь только пиво и водку.<br />51. Только для Goth - Girls: всем своим видом демонстрируй собственную добродетель, неприступность и безразличие к сексу, но при этом всё равно сдавайся перед лицом Goth<br />52. Не обижайся на высокомерие тех Готов, чей стаж в субкультуре больше твоего. Вместо этого будь сам высокомерен по отношению к тем, кто менее Гот, чем ты.<br />53. Читай книги по психологии и психиатрии, интересуясь преимущественно клиническими случаями. По возможности прослушай курс лекций по психиатрии. При этом доставай лектора вопросами о разнообразных повреждениях мозга и их последствиях.<br />54. Сходи на экскурсию в МОРГ.<br />55. По присутствуй на вскрытии, если удастся, напросись в ассистенты к патологоанатому.<br />56.Сфотографируйся с трупешником.<br />57. Если тебе не посчастливилось встретить новый год в компании не Готов, не надо сидеть с кислой миной на лице и думать о том, как все мерзко и противно. Вместо этого поскорее нажрись и покажи этим придуркам свое истинное лицо вурдалака.<br />58. Еще раз повторяю: помни о смерти.<br />59. Выходи из дома только после полуночи<br />60. Пиво и Вотка Готично только на кладбище<br />61. Средневековое кладбище - это Готично<br />62. За неимением средневековых кладбищ считать любое кладбище Готичным<br />63. Будь все время мрачным<br />64. Прыгнуть с балкона - это конечно готично<br />65. Не забудь, что краска в твоем баллончике должна быть черной<br />66. вот тут тебе нужно приписать цифру 6<br />67. Неудавшаяся любовь - это готично<br />68. Если любовь удалась… то только с Готом<br />69. Большую часть времени проводи в раздумьях над опасной бритвой<br />70. Резать вены - это Готично<br />71. Кстати, не лишне повторить, что жизнь – дерьмо<br />72. Если не знаешь чем заняться – поплачь<br />73. Заведи себе подружку или друга с тем, чтоб в последствии довести её или его до самоубийства<br />74. По возможности, убеждай каждого в том, что жизнь - дерьмо, с тем чтобы они покончили жизнь самоубийством<br />75. Алкоголь - вообще сильнейший депрессант, поэтому бухать – Готично<br />76. Тебя никто не любит в этом мире – и это готично<br />77. Поэтому, всё-таки иди спрыгни с балкона<br />78. Богу посрать на тебя<br />79. Сатане тем более посрать<br />80. Блэкстер - первый враг Гота<br />81. Бриться следует тока не безопасной бритвой<br />82. Не забывай иногда резать себе вены, всё равно от этого не умирают<br />83. Кстати, не лишне повторить, что жизнь - дерьмо<br />84. Жизнь - это вообще не Готично<br />85. Поэтому, заведи кошку и умори её голодом<br />86. Выбрей виски, ведь это Готично<br />87. Абсент и красное вино это круто<br />88. Сделай себе пирсинг или татуировку<br />89. Убивай всё живое для забавы<br />90. Гуляй по ночам<br />91. Проводи большую часть времени в одиночестве<br />92. Слушай музыку только на полной громкости<br />93. Разбрасывай по дому шприцы или другие подозрительные предметы.<br />94. Используй колючую проволоку при каждом удобном случае<br />95. будь замогильно трагичен<br />96. Готы здороваются только так: - Готс андед! - Воистину андед!<br />97. Заведи летучую мышь или Ворону<br />98. Если решишь завести кошку, то она должна быть либо совершенно чёрной, либо сфинксом.<br />99. И ходи всегда в чёрном<br />100. Goths Undead!!!</span><br /> Ccылка </p> <p>Теги: готы и готика ,сто правил гота</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 27 Aug 2020 20:20:53 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=419#p419 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=418#p418 <p><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/830906.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t830906.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t830906.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Средь могил покрытых мхом<br />В одеяньи голубом<br />Бродят ангелы забвенья,<br />Не страшась ни тьмы, ни тленья,<br />Смотрят горестно на свет –<br />Жизнь была и вот уж нет!<br />И плывет туман уныло,<br />Все лишая сна и силы<br />Дать безволию отпор.<br />Кончен с небом разговор!<br />В тишине густой и вязкой<br />Только грязь способна лязгать,<br />И в земле поверх колен<br />Ходят те, что сами – тлен…<br />Вот оковы! Вот Ваш плен!</span><br /> <a href="https://www.liveinternet.ru/users/ladymarina/post402926860/" rel="nofollow" target="_blank">автор</a></p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 27 Aug 2020 19:47:38 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=418#p418 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=411#p411 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Тринадцать за столом</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/971170.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t971170.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t971170.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">В обширном старомодном камине пылали дрова, вокруг расположились в покойных креслах гости с трубками и стаканами, за окном бушевала непогода, в доме царил уют, — все это, вкупе с датой (Рождество) и поздним часом, располагало к беседе о жутком и таинственном, и вот джентльмен, занимавшийся в прошлом псовой охотой, поведал собранию следующую повесть.<br />«Мне тоже довелось столкнуться в былые дни с необъяснимым происшествием. Я держал тогда Бромли и Сиднема (последний год), и охотничий сезон, собственно, подошел к концу. Охотиться дальше не имело смысла, лис в окрестностях совсем не осталось, не по дням, а по часам на нас надвигался Лондон. Это было заметно по хибарам, которые, подобно страшному серому войску, обступили горизонт, и виллам — их отряды, схватываясь между собой, что ни год спускались все ниже в наши долины. Дичь у нас пряталась все больше на холмах, и, когда в долинах появилось городское жилье, лисы оставили свои укрытия; они удирали в другие края и больше не возвращались. Похоже, они снимались с места в ночную пору и пробегали немалое расстояние. Так вот, было это в начале апреля, целый день мы мотались без толку, но в самой последней норе, в самый последний день охоты, нам попалась лисица. Поворотив спину к Лондону с его железными дорогами, виллами и линиями электропередач, она рванула на меловые холмы и равнины Кента. Что я тут почувствовал, было знакомо мне по детству, когда в саду, где я играл, оказалась незапертой калитка; я толкнул ее, и передо мной открылись бескрайние земли и пшеничные поля, колеблемые ветром.<br />Ровным галопом мы припустили вниз, с обеих сторон побежали поля, поднялся ветер, дохнуло свежестью. Сзади остались глинистые, поросшие орляком склоны, впереди лежала долина, к ней примыкали меловые известняки. У самого дна видим: лисица, как вечерняя тень, метнулась по скату напротив и завалилась в лес на вершине. В лесу мелькнула бледно-желтая вспышка, мы выбрались на противоположную сторону, собаки скакали резво, лисица бежала все так же ровно по прямой. А ведь травля будет — каких мало, пришло мне в голову, и я глубоко вздохнул; вкус воздуха в погожий весенний день, при скачке верхом, и мысли о доброй гоньбе — это как глотнуть изысканного старого вина. Перед глазами у нас лежала новая долина, по скатам тянулись обширные поля с невысокими изгородями, внизу бежала звонкая голубая река, там и сям курились трубы деревенских домиков, на противоположных склонах резвились в сказочном танце солнечные блики, наверху хмурились вековые леса, но снились им сны о весне. Вот кончились поля, скрылись далеко позади, и ни единой человеческой души не осталось поблизости, кроме Джеймса, моего давнего доезжачего, чуткого, как собака, и ненавистника лисиц, поминавшего их не иначе как бранным словом.<br />Эту долину лиса пересекла снова прямым, как железнодорожная линия, путем, и опять мы гнались за ней без заминки через лес на той стороне. Помню, пели песни или перекликались работники по пути домой, посвистывали дети; эти звуки доносились снизу, из деревни. Больше деревень нам не встречалось, только поднимались и опадали склоны, будто волны неведомого штормового моря, а по нему упорно стремился навстречу ветру наш Летучий Голландец — лисица. Людей нигде не было, кроме нас с доезжачим; перед последним укрытием мы оба пересели на запасных лошадей. Раза два или три мы теряли след в просторных уединенных лощинах, но я почему-то почувствовал нутром: лиса намерена бежать против ветра, пока не сдохнет или пока не сгустятся сумерки и нам придется бросить охоту; поэтому, отставив в сторону обычные приемы травли, я гнал напрямик, и собаки неизменно брали след. Думаю, в местности, где множились виллы, эта лиса задержалась дольше всех прочих, а теперь она так или иначе вознамерилась перебраться в отдаленные холмистые края, подальше от людского рода; через день мы бы ее уже не застали, а так — по случайности — сели ей на пятки.<br />Завечерело, но псы рысили вперед размеренно и неутомимо, словно тени облаков в солнечный день; поблизости окликнул своих собак пастух, прошли мимо две служанки, направляясь на скрытую за деревьями ферму, одна негромко напевала; никто, кроме нас, не нарушал покой уголка, ни сном ни духом не ведавшего как будто о таких изобретениях, как паровой двигатель или порох.<br />Кончался день, кончались силы у наших лошадей, лишь упорная лисица не ведала усталости. Я начал прикидывать, сколько мы проскакали и куда нас занесло. От последнего замеченного ориентира нас отделяло уже миль пять, а прежде мы оставили за спиной еще добрый десяток. Взять бы добычу, но нет! Потом солнце село. Я прикидывал, осталась ли у нас надежда. Оглянулся на Джеймса, который держался позади. Он вроде бы не совсем потерял надежду, но и его лошадь выглядела не свежее моей. Сумерки не густые, запах не ослабел, изгороди невысокие, но скачки по пересеченной местности — дело нешуточное, а она все тянется и тянется. Похоже было, что все завершится еще до полной темноты: либо потеряют след собаки, либо упадет лисица, либо выдохнутся лошади; в противном случае погоню придется прекратить с наступлением ночи. Долгое время нам не попадались ни дома, ни дороги — лишь меловые склоны в сумеречном свете, группки овец и местами темные силуэты рощ. Бывало, мне представлялось вдруг, что вечерняя заря уже на исходе и вот-вот воцарится мрак. Я оглядывался на Джеймса — он многозначительно покачивал головой. Внезапно в лесистой лощине мы заметили проглядывавшие среди дубов красно-коричневые фронтоны чудного старого дома; тут я убедился, что от лисы нас отделяют не более полусотни ярдов. Продравшись наугад сквозь заросли, мы увидели дом полностью, но ни подъездной аллеи, ни хотя бы тропинки, ни следов колес нигде не было. В некоторых окнах уже светились огоньки. Мы находились в парке, роскошном, но чудовищно запущенном, сплошь заросшем ежевикой. Лисы мы уже не различали, однако не сомневались, что она выбилась из сил; прямо перед нами бежали собаки — и высилась дубовая ограда в четыре фута. Это было бы безумием даже в самом начале, когда подо мной была свежая лошадь, а тут… Но эта головоломная погоня, какая ни разу в жизни не повторится, собаки на самом хвосте у лисы, а она, стоит мне замешкаться, навсегда скроется во тьме. И я решил рискнуть. Подпрыгнув дюймов на восемь, моя лошадь таранит грудью ограду, во все стороны летят сырые щепки — бревно прогнило от древности. И вот мы на лужайке, а в дальнем ее конце собаки налетают на лисицу. Двадцать пять миль гонки, силы лисы, силы лошадей, последние отсветы вечерней зари — все кончилось одновременно на отметке в двадцать миль. Нашумели мы изрядно, но из чудного обиталища никто не выглянул.<br />Со своими трофеями, головой и хвостом лисицы, я на негнущихся ногах заковылял вокруг дома к парадной двери, Джеймс же, с собаками и обеими лошадьми, отправился искать конюшню. Я позвонил в ржавый-прержавый колокольчик и долго ждал, пока дверь не открылась, позволив одним глазом увидеть холл, обильно украшенный старинными доспехами, и самого что ни на есть потрепанного дворецкого.<br />Я осведомился, кто здесь хозяин. Сэр Ричард Арлен. Объяснив, что моя лошадь выбилась из сил, я попросил узнать у сэра Ричарда Арлена, не приютит ли он меня на ночь.<br />— О сэр, здесь никогда не бывает гостей, — отозвался дворецкий.<br />Я указал на себя как на живое опровержение этих слов.<br />— Не думаю, сэр, что это возможно, — проговорил дворецкий.<br />Мне это не понравилось, и я требовал встречи с сэром Ричардом, пока тот не явился. Извинившись, я объяснил, в чем дело. На вид хозяину можно было дать лет пятьдесят, но висевшее на стене весло университетской гребной команды было помечено началом семидесятых, следовательно, этот рубеж он миновал уже довольно давно; лицо носило отпечаток застенчивости, свойственной отшельникам; выразив сожаление, он заявил, что ему некуда меня поместить. Он, несомненно, лгал, а кроме того, на многие мили вокруг другого жилья не было — я принялся настаивать. Немало меня удивив, сэр Ричард обратился к дворецкому, и они начали тихо совещаться. Наконец, с заметной неохотой, они признали, что смогут устроить гостя. Пробило семь, и сэр Ричард известил меня, что обед будет подан в половине восьмого. О том, чтобы мне переодеться, речи не шло: хозяин был ниже ростом и шире в плечах. Он проводил меня в гостиную, а незадолго до половины восьмого вернулся в смокинге с белым жилетом. Обширная комната была обставлена старинной мебелью, но та с годами приобрела вид не столько внушительный, сколько обшарпанный; незакрепленный обюссонский ковер подрагивал на полу;[365 - Ковер без ворса, изготовленный в городе Обюссон (Франция), история которого неразрывно связана с изготовлением гобеленов.] в комнату тут же проникли сквозняки и загуляли по затхлым углам; безостановочное шуршание крыс говорило о том, насколько износились стенные панели; где-то далеко захлопал ставень; оплывших свечей было слишком мало, и большая часть обширного помещения тонула в сумраке. Первые слова, с которыми обратился ко мне сэр Ричард, усугубили уныние, внушенное этой картиной.<br />— Должен признаться вам, сэр, я вел дурную жизнь. О, очень дурную.<br />От такого признания, сделанного человеком много меня старше, да еще после всего лишь получасового знакомства, я едва не лишился дара речи. Выдавив из себя:<br />— Да что вы, — я, дабы не дать хозяину возможности развить тему, добавил: — Какой у вас славный дом.<br />— Да, — кивнул тот, — и скоро минет сорок лет, как я не ступал за его порог. Со времен окончания университета. Студенческая пора, молодость, соблазнов вокруг достаточно, но это не оправдание, нет-нет.<br />Ржавая задвижка соскользнула, дверь под напором сквозняка распахнулась в комнату, длинный ковер зашевелился, закачались драпировки; потом ветерок улегся, шорох смолк, дверь захлопнулась.<br />— А, Марианна, — заговорил хозяин. — У нас сегодня гость. Мистер Линтон. Прошу: Марианна Гиб.<br />Тут мне все стало ясно. „Спятил“, — заключил я про себя, потому что в комнату никто не вошел.<br />За стенными панелями безостановочно сновали из конца в конец комнаты крысы; ветерок снова распахнул дверь, по ковру пробежала рябь, остановившаяся у наших ног, где он был прижат.<br />— Позвольте представить вам мистера Линтона, — произнес хозяин. — Леди Мэри Эрринджер.<br />Дверь снова захлопнулась. Я вежливо поклонился. Будь я даже званым гостем, и то мне следовало бы подыграть хозяину, а о незваном и говорить нечего.<br />Сцена повторилась одиннадцать раз: шорох, дрожь ковра, беготня крыс, неустанные хлопки двери, а потом печальный голос хозяина, представлявшего меня призраку. Некоторое время пришлось ждать, пока я приспособлюсь к обстановке: беседа шла ни шатко ни валко. И вновь по комнате пробежал сквозняк, запрыгали огоньки свечей, заметались тени.<br />— Ах, Сисели, опять ты опаздываешь, — заунывно протянул хозяин. — Как всегда, Сисели.<br />И я уселся за обед в соседстве с этим человеком, его больным воображением и двенадцатью призраками, это воображение населявшими. Длинный стол был уставлен красивым старинным серебром, приборов я насчитал четырнадцать. Дворецкий появился в смокинге, сквозняков стало меньше, в столовой сделалось веселее.<br />— Не желаете ли занять место в том конце, рядом с Розалиндой? — обратился ко мне сэр Ричард. — Она всегда сидит во главе стола. Перед ней я виноват больше, чем перед другими.<br />— С удовольствием, — отозвался я.<br />Я всмотрелся в дворецкого: ни по лицу его, ни по движениям нельзя было ни на миг заподозрить, что он прислуживает двум, а не четырнадцати полноценным участникам трапезы. Блюда как будто особым спросом не пользовались, но шампанское во все бокалы доливалось регулярно. Вначале слова не шли мне на ум, но когда сэр Ричард с дальнего конца стола спросил: „Вы, наверное, утомились, мистер Линтон?“ — я воспринял это как напоминание о своем долге перед хозяином, которому я себя навязал. Шампанское было превосходно, и при помощи второго бокала я предпринял попытку завязать беседу с одной из своих соседок, мисс Хелен Эрролд. Очень скоро я освоился; подобно Марку Антонию,[366 - Монолог Марка Антония в трагедии Шекспира «Юлий Цезарь», начинающийся словами «О римляне, сограждане, друзья!» (III, 2), считается образцом риторического искусства.] я часто делал в монологе паузы для ответов; временами я, повернувшись, бросал несколько слов мисс Розалинде Смит. На другом конце не умолкал голос сэра Ричарда — это был горестный тон, каким приговоренный обращается к судье, но проскальзывали в нем и другие ноты: словно бы судья обращался к человеку, которому вынес некогда несправедливый приговор. Мне взгрустнулось. Я выпил еще бокал шампанского, но жажды не утолил. Казалось, пока я летел на крыльях ветра по холмам Кента, этим самым ветром из моего организма выдуло всю жидкость.<br />Хозяин бросал на меня взгляды: я все еще был недостаточно разговорчив. Я попытался снова. В конце концов, мне было о чем рассказать, не каждый день человеку доводится проскакать двадцать миль, особенно к югу от Темзы. Обращаясь к Розалинде Смит, я начал описывать эту гонку. Хозяин явно был доволен, лицо его прояснилось и повеселело, как иной раз горы в непогожий день: налетит с моря легкий ветерок, и тумана как не бывало. Дворецкий не забывал подливать мне в бокал шампанское. Для начала я спросил свою соседку, любит ли она охоту, сделал паузу и приступил к повествованию. Рассказал, где мы нашли лису и как она мчалась, не виляя, во весь опор, и как в деревне я был вынужден держаться дороги, потому что на пути вставали то огороды, то проволочные ограждения, а потом и река. Я описывал местность, роскошные весенние пейзажи, пелену таинственности, окутавшую долины с наступлением сумерек, мою чудесную лошадь и ее резвый ход.<br />После бешеной гонки мне отчаянно хотелось пить, и потому приходилось то и дело замолкать, но я продолжал описание славной травли, ибо этот сюжет меня вдохновлял, да и, в конце концов, подумал я, кто еще о ней расскажет, кроме меня, — разве мой старый доезжачий, а что до хозяина, так „старик уже небось лыка не вяжет“. Я обрисовал соседке в подробностях то место, где мне стало ясно, что второй такой охоты в графстве Кент не было за всю его историю. Некоторые происшествия забылись (двадцать миль как-никак!), и, дабы заполнить пробелы, я призывал на помощь фантазию. Я упивался тем, что развлекаю собравшихся, а еще редкостной красотой леди, к которой была обращена моя речь, — я не имею в виду красоту телесную, однако скудные, туманные очертания фигуры на соседнем стуле давали намек на исключительную грацию, какой мисс Розалинда Смит обладала при жизни; то, что я прежде принимал ошибочно за дым оплывавших свечей, за колыхание скатерти на сквозняке, оказалось в действительности весьма оживленной компанией, которая не без интереса внимала моему рассказу о беспрецедентной в истории человечества охоте; я объявил даже, что мог бы смело пойти дальше и предсказать, что подобной охоты не предвидится и в будущем. Только вот в горле у меня чертовски пересохло.<br />Затем, как мне показалось, дамы пожелали узнать подробнее о моей лошади. Я было запамятовал, что явился сюда в седле, но, когда они об этом упомянули, вспомнил. Взволнованно придвинувшиеся к столу дамы выглядели так очаровательно, что я не скрыл ничего из интересных им подробностей. Приятному ходу вечера мешал только сэр Ричард, никак не желавший взбодриться. То и дело в ушах звучал его заунывный голос; а ведь общество нас окружало более чем приятное — при условии, что знаешь, как с ним обращаться. Я понимал, что он раскаивается в былых прегрешениях, но начало семидесятых представлялось седой древностью, и еще мне пришла мысль, что он неверно оценивает намерения дам: нет, они нисколько не жаждут мести. Мне хотелось показать ему, насколько они в действительности веселая компания; я пошутил — все засмеялись, я начал над ними подтрунивать (в первую очередь над Розалиндой) — никто не обиделся. Но сэр Ричард восседал с тем же несчастным видом; можно было подумать, он не плачет только потому, что понял тщету слез и даже в них не надеется обрести утешение.<br />Мы сидели за столом уже долго, часть свечей погасла, но света было достаточно. Я был счастлив, что есть кому поведать о моих подвигах, и желал поделиться своим радужным настроением с сэром Ричардом. Я пошутил еще раз, другой, третий — ответом мне был добродушный смех; иные из острот были немного грубоваты, но я никого не хотел обидеть. А затем… нет, я не оправдываюсь, однако день выдался как никогда трудный, силы мои неприметно подошли к концу, а тут еще шампанское — в иное время я бы не поддался, но усталый, измотанный… Как бы то ни было, я зашел слишком далеко, и очередные мои остроты (какие именно, не вспомню) внезапно были приняты за обиду. Воздух вдруг заколыхался, я поднял глаза и увидел, что дамы встали с мест и направляются к двери. Распахнуть для них створки не было времени, но это сделал за меня ветер; как вел себя при этом сэр Ричард, я не видел: все свечи уже выгорели, кроме двух, да и те, как я думаю, погасли, когда дамы разом поднялись на ноги. Я вскочил, чтобы извиниться, заверить… и тут меня одолела такая же усталость, какая помешала моей лошади взять последний барьер; я схватился за стол, но в руках оказалась скатерть; я упал. Падение, мрак под столом, усталость, с которой я так долго боролся, — со всем этим мне было не совладать.<br />Солнце освещало сверкающие поля, тысячи птиц воспевали весну; я лежал на старинной, с четырьмя столбиками, кровати, в спальне, отделанной диковинными старыми панелями, одежда оставалась на мне, высокие грязные сапоги тоже — кто-то снял с них шпоры и тем и ограничился. Сначала я ничего не помнил, но через мгновение у меня в голове просветлело: я вел себя чудовищно и должен как можно скорее нижайше извиниться перед сэром Ричардом. Я дергал и дергал за нарядный шнурок, пока не явился дворецкий; вид у него был самый лучезарный и непередаваемо обтрепанный. На мой вопрос, встал ли сэр Ричард, он ответил, что тот сошел вниз, и, к моему удивлению, добавил, что уже пробило полдень. Я попросил немедленно проводить меня к сэру Ричарду.<br />Хозяин находился в курительной.<br />— Доброе утро, — радостно приветствовал он меня еще в дверях.<br />Я без проволочек приступил к главному:<br />— Боюсь, сэр, я позволил себе у вас в доме оскорбить дам…<br />— Верно, — кивнул он. — В самом деле, позволили. — Прослезившись, он схватил меня за руку. — Как мне вас благодарить? Уже тридцать лет, как мы садимся за стол все вместе, двенадцать дам и я, и у меня ни разу не хватило духу их оскорбить, ибо я перед ими всеми очень виноват. И вот вы сделали это за меня, и я знаю, что они никогда больше не явятся сюда обедать.<br />Он долго держал мою ладонь, потом стиснул ее и потряс, что я принял за знак прощания. Отняв руку, я вышел за порог. Застав в заброшенной конюшне Джеймса с собаками, я спросил, как он провел ночь, и он, человек немногословный, сказал, что плохо помнит. Я получил у дворецкого свои шпоры и забрался в седло. Поворотившись спиной к чудному старому дому, мы медленно отъехали и добрались домой неспешным шагом, потому что собаки стерли себе лапы (но все же были счастливы), да и лошади не успели как следует отдохнуть. А когда нам вспомнилось, что сезону охоты пришел конец, мы стали думать о том, что на улице весна, и изобретать себе новые развлечения взамен старых. В тот же год — и не в последний раз — до меня дошли слухи о танцах в доме сэра Ричарда Арлена и веселых, не в пример прежним, обедах».<br /></span><br />Thirteen at Table, 1916<br />перевод Л. Бриловой</p> <p>Теги: готические рассказы,тринадцать за столом</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 13 Aug 2020 18:16:27 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=411#p411 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=410#p410 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Одержимый дом<br /></strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/10405.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t10405.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t10405.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Я проворно шагал по длинной буковой аллее. Серыми облачными грядами над Деврерз-Холлом висел снег, укрывший позднее толстым слоем подъездную дорогу и мощные стволы деревьев. Так я впервые познакомился с этим домом.<br />Что касается Эрла Райланда, то он увидел Деврерз-Холл в окошко автомобиля по пути в Стратфорд и задержался на час двадцать пять минут, чтобы получить ключи и осмотреть дом, после чего снял его на три года. Это случилось два дня назад. А теперь, пока я входил в ржавые железные ворота и взбирался по широкой лестнице на террасу, к парадной двери, внутри стучали ведра и шуршали метлы — это значило, что работы в доме уже ведутся полным ходом. Неплохо все-таки быть сыном воротилы с Уолл-стрит.<br />Как обещал, я проверил, насколько подрядчик продвинул ремонт, а потом приступил к осмотру роскошного старинного особняка. В постройке явственно прослеживался почерк Ванбру.[367 - Сэр Джон Ванбру (1664–1726) — английский драматург и архитектор, наиболее значительный представитель английского барокко.] В зале для приемов меня поразили прежде всего резной плафон, искусная лепка и большие окна с каменными средниками и ромбовидными цветными стеклами.<br />В этом крыле дома никого, кроме меня, не было, и, проходя через бывшую библиотеку, я обратил внимание на низенькую арочную дверь в дальней стене. Она была открыта, изнутри пробивался слабый свет. Направившись туда, я спустился по шести каменным ступеням и оказался в комнатушке, судя по всему значительно более древней, чем остальные помещения.<br />До самого потолка тянулся камин искусной резной работы, стенные панели поражали необычным рисунком. Свет проникал через одно-единственное окошко. А перед ним, спиной ко мне, стоял монах в сутане с капюшоном!<br />От неожиданности и испуга я ахнул, и монах обратил ко мне румяное бородатое лицо. Как же я был удивлен, заметив в зубах у таинственного посетителя вересковую трубку!<br />— Я вас напугал? — спросил незнакомец с резким ирландским акцентом. — Простите! Я не видел Деврерз уже многие годы, потому и решился проникнуть сюда без приглашения. Я отец Бернард из соседнего монастыря. А вы мистер Райланд?<br />Я снова шумно вздохнул, на сей раз от облегчения. Широкоплечий и вполне материальный, попыхивающий трубкой, отец Бернард оказался не призраком, а самым доподлинным смертным.<br />— Нет, — отозвался я. — Он будет позднее. А меня зовут Камберли.<br />Монах сердечно пожал мне руку. Ему как будто хотелось что-то сказать, но он колебался.<br />— Великолепное старое здание, — сказал я. — А эта комната, верно, построена раньше всех прочих?<br />— Она осталась от старого здания, Деверо-Холла. Деврерз — искаженное название.<br />— Деверо-Холл, — повторил я. — По имени владельцев?<br />Отец Бернард кивнул:<br />— Дом принадлежал Роберту Деверо, графу Эссекскому. Вон над дверью его герб. Сам он здесь не жил, но, если вы владеете средневековой латынью, надпись вам скажет, кто тут обитал.<br />Пока я разбирал трудноразличимые буквы, монах с любопытством за мной следил.<br />— Здесь по милости благородного покровителя, Роберта Деверо, милорда Эссекского, — читал я, — работал Маккавей Носта из Падуи, ученик Мишеля де Нотрдама, искатель прозрения.<br />— Носта был еврейский астролог и маг, — пояснил монах, — и, как видите, он объявлял себя учеником прославленного Мишеля де Нотрдама, или Нострадамуса. Он жил здесь под покровительством графа до тысяча шестьсот первого года, когда Эссекс был казнен. Если верить легенде, он был учеником не Нострадамуса, а его господина — дьявола, и он навлек погибель на своего покровителя. Что сталось потом с Ностой из Падуи, никому не известно.<br />Отец Бернард помолчал; в его голубых глазах, внимательно за мной следивших, таилась какая-то потаенная мысль.<br />— Что скажете: я прямо живой путеводитель? Так оно и есть. У нас в монастыре хранятся старинные записи. После смерти Роберта Деверо дом достался одной испанской семье — Мигели, так они себя называли. Их боялась вся округа; согласно письменным свидетельствам, в этой самой комнате служили черные мессы и устраивали шабаши!<br />— Боже милосердный! История у дома не из приятных!<br />— Последнюю из рода Мигелей сожгли за колдовство на рыночной площади в Эшби не столь давно, в тысяча шестьсот сороковом году!<br />Боязливо оглядывая мрачное помещение, я, вероятно, не сумел скрыть свою растерянность.<br />— Когда Деверо- или Деврерз-Холл сносили и строили заново, эту часть прежнего здания по какой-то загадочной причине не тронули. Но позвольте вам сказать, что с тысяча шестьсот сорокового по тысяча восемьсот шестьдесят третий год, когда дом снимал некий мистер Николсон, никто не смог тут жить!<br />— И что им мешало? Привидения?<br />— Нет, пожары!<br />— Пожары?<br />— Вот именно! Если вы внимательно осмотрите комнаты, то обнаружите, что некоторые подверглись перестройке — полной или частичной — не при Ванбру, а много позже. И всякий раз причина было одна — пожары! Со времен Мигелей в Деврерзе погибли от огня семеро несчастных, и что удивительно — пожар ни разу не распространялся за пределы той комнаты, где начался!<br />— Отец Бернард, прошу вас, довольно пока об этом! Какой кошмар! Сюда собираются на Рождество некоторые из моих лучших друзей!<br />— Я предупредил бы мистера Райланда, если бы он так не поторопился. Но, скорее всего, он бы только посмеялся! Все, что вы можете сделать, мистер Камберли, это молчать до окончания праздника. Потом убедите мистера Райланда съехать отсюда. Я, как мне кажется, чужд суевериям и предрассудкам, но с фактами не поспоришь. Деврерз-Холл одержим!<br />Компания, собравшаяся встретить Рождество в Деврерз-Холле, была отборная, лучше не придумаешь. В ней не было великосветских зануд, потому что Эрл не дружил с великосветскими занудами. Присутствовали и старики, и молодежь, и дети. Что за рождественские праздники без детей?<br />Мистер Райланд с миссис Райланд вернулись из Нью-Йорка, и расчетливый делец оказался милейшим старым джентльменом, украшением рождественских торжеств. Явились друг Эрла по Гарварду — преподобный Листер Хансон, миссис Хансон (сестра Эрла) и двое юных Хансонов. Ими, вкупе с миссис Ван Эйк, красивой тридцатилетней женщиной, никогда не появлявшейся в сопровождении мужа, исчерпывается список гостей из Америки.<br />Однако Эрл не испытывал недостатка и в английских друзьях, и все они, ровно два десятка, тоже приняли участие в новоселье, пришедшемся на рождественские дни.<br />Вечером двадцать третьего декабря я вошел в старый зал для приемов, где сияло не меньше тысячи свечей и теплые отсветы камина плясали на резных дубовых листьях фриза, символизирующих гостеприимство. Пораженный и восхищенный, я застыл в дверях и стал рассматривать странные геральдические фигуры на темных от времени панелях.<br />Угол возле оркестровой галереи занимала громадная елка, вокруг нее собралась детвора, бросая нетерпеливые взгляды на необычные подарки, свисавшие с еще не оттаявших ветвей. На темных дубовых скамьях у камина сидели мистер Райланд с женой, еще одна седовласая дама и отец Бернард; компания была разношерстная, но веселая. Говоря коротко, старинный зал представлял собой картину во вкусе Чарльза Диккенса.<br />— Все замечательно, Эрл! — проговорил Хансон.<br />Обернувшись, я увидел, что они с Эрлом Райландом стоят возле меня.<br />— Вот приедет Мона, тогда и будет замечательно! — последовал ответ.<br />— Отчего задерживается мисс Вирек? — спросил я.<br />Мона Вирек, невеста Эрла, с матерью должна была прибыть в тот же день.<br />— Что-то я ничего не понял из ее телеграммы, — ответил он, недоуменно хмуря лоб. — Но она приедет завтра, в рождественский сочельник.<br />Хансон хлопнул его по спине и улыбнулся.<br />— Не унывай, Эрл. А вот и отец Бернард, снова рассказывал байки. Смотри, как смеется твой батюшка.<br />Эрл обернулся: к ним бодрой походкой приближался служитель церкви, лицо его расплывалось в улыбке, глаза лучились весельем. В покинутой монахом группе гостей царило самое оживленное настроение. Добравшись до нас, он подхватил под руку американского священника и отвел его в сторонку для приватной беседы; я тем временем думал о том, какое свободомыслие утвердилось в нашей дружной компании. Двое служителей церкви, отошедших побеседовать наедине, выглядели приятнейшей для глаза картинкой. В доме царил истинный дух Рождества.<br />Я направился к дубовой скамье, где забавлялись хлопушками Джастин Гринли с женой и маленькой дочкой, а с ними заодно и миссис Хансон; и тут через боковую дверь вошел молодой Лоренс Бауман.<br />— Вы не видели миссис Ван Эйк? — поспешно спросил он.<br />Никто ее не видел, и Бауман, не теряя времени, отправился искать дальше.<br />Гринли лукаво приподнял брови, но промолчал. Собственно, внимание Баумана к означенной особе уже вызвало некоторые толки, однако миссис Ван Эйк была давней приятельницей Райландов, и мы надеялись, что она благоразумно сбудет с рук романтического юнца, благо милых девушек среди гостей имелось достаточно.<br />Тут я заметил, как от двери под оркестровой галереей мне делает знаки отец Бернард.<br />— Вы, конечно, никому не говорили об известных нам обстоятельствах? — спросил он, когда я к нему присоединился.<br />Я кивнул, и монах с улыбкой обвел взглядом собравшихся.<br />— Вижу, из кабинета старого чародея устроили уютный уголок, — продолжал он, — но, между нами, я бы не позволял молодым людям надолго там задерживаться! — Взгляд его был серьезен. — Если Деврерз-Холл и вправду подвластен врагу рода человеческого, то, думаю, среди присутствующих он не найдет себе ни одной жертвы. Надобно вам знать, мистер Камберли, что, согласно легенде Деврерз-Холла, Маккавей Носта — или архисупостат собственной персоной — является сюда в ответ на малейшую дурную мысль, дурное слово или деяние в этих стенах! Если существует общество, ему неподвластное, то это то самое, что нынче здесь собралось! — Он сказал это как бы в шутку, скользя глазами по веселым группам гостей в большой, ярко освещенной комнате. — Но, дай Бог, все дурное осталось в прошлом.<br />Отец Бернард собирался уходить: как и прочая монастырская братия, он принадлежал к привилегированным посетителям, имевшим право являться и уходить, когда им вздумается. Я прошелся с ним по галерее, где успели развесить картины из коллекции Эрла Райланда. Одно из окон было открыто.<br />Мы глянули вниз, где под темными окнами сиял ослепительно белый ковер лужайки; морозный свет луны зажигал искрами волшебные, словно осыпанные алмазной пылью, кусты, за ними высились сказочно белые деревья. Раздались приглушенные голоса, снежную поляну пересекли двое: женщина в тускло-красном плаще с меховым капюшоном и мужчина в плотном дорожном пальто поверх фрака. Он обнимал женщину за талию.<br />Ничего не добавив к пожеланию доброй ночи, монах покинул меня в дверях галереи.<br />Но я заметил его силуэт у отдаленного окна: он на миг задержался и поднял руку в старомодном благословении.<br />Оставшись один в длинной галерее, я как-то растерял недавнюю веселость. Постоял немного у открытого окна, но больше никого не увидел. Сценка нескромного флирта между миссис Ван Эйк и юнцом, только что окончившим Кембридж, показалась мне неуместным диссонансом атмосфере праздника. Лужайка по эту сторону дома располагалась укромно, однако я не сомневался, что отец Бернард заметил парочку и узнал их. Я догадывался также, о чем он подумал. Медленно возвращаясь в зал под гулкий стук собственных шагов, я с тревогой думал о том же. В отличие от монаха, подверженного, вероятно, средневековым суевериям, я был от них свободен или, по крайней мере, считал себя свободным, однако при мысли о жутких трагедиях, которые видели эти стены, я не мог не содрогнуться.<br />Царила тишина. Когда я поравнялся с последним окном, лунный луч, пройдя сквозь цветную оконную панель, нарисовал на дубовом полу алое пятно, и я заторопился. Мне показалось, будто под паркетом разгорался огонь!<br />И в тот же миг в морозном ночном воздухе ясно послышался удар большого колокола от парковых ворот.<br />Мне и самому хотелось поскорее узнать, в чем дело. Но меня легко опередил Эрл, все надежды и мысли которого были сосредоточены на Моне Вирек. Когда я подошел к воротам, он уже распахивал их со своей обычной безумной энергией. Сторожка при воротах пустовала, потому что штат прислуги не был укомплектован, и кто-то из слуг после ухода отца Бернарда запер ворота на ночь.<br />Монах ушел минуты две назад, не более, а теперь в воротах стоял высокий мужчина в мехах, опираясь рукой о плечо шофера. Снегопад возобновился.<br />— Что такое? — испуганно вскричал Райланд, когда с запозданием появился лакей, обязанный смотреть за воротами. — Авария?<br />Незнакомец в ответ сделал свободной рукой жест, удивительным образом выдавший в нем иностранца, и улыбнулся, обнажая зубы. У него были маленькие усики, черная острая бородка, тонко прорисованные черты лица, властные глаза.<br />— Ничего серьезного, — ответил он. В его голосе, очень низком и музыкальном, мне почудился тон большого органа. — Шофера ослепило метелью, и мы съехали с дороги. Я, похоже, вывихнул ногу, и машина нуждается в починке…<br />Поскольку ближайший дом находился почти в двух милях, Эрл Райланд долго не раздумывал. Вскоре мы уже сопровождали этого внушительного господина по аллее в дом. Хотя гость отнекивался, Эрл послал слугу приготовить для него комнату. Снег падал сплошной стеной, нас с Райландом облепило с головы до ног. У подножия лестницы на террасу, где в снежном потоке весело дробились лучи света, мне бросилась в глаза какая-то странность — пока только странность.<br />На незнакомце — с верхушки черной меховой шапки до кромки черного мехового пальто — не было ни одной снежинки!<br />Не дав мне времени поразмыслить над этим обстоятельством, нежданный посетитель заговорил:<br />— Мне слегка оцарапало лицо разбитым стеклом. — И верно, хотя прежде я не заметил его раны. — Не хотелось бы зря пугать ваших гостей. Нельзя ли войти через какую-нибудь боковую дверцу?<br />— Конечно! — с готовностью согласился Райланд. — Пожалуйте сюда, сэр.<br />Так, незамеченные остальной компанией, мы вошли через дверцу в башне южного крыла и проводили незнакомца в одну из спален, которых там было множество. Он рассыпался в благодарностях, но от медицинской помощи отказался, объяснив, что довольствуется услугами своего угрюмого спутника. Когда метель немного стихнет, сказал он, шофер попробует починить автомобиль, чтобы продолжить поездку. Гость не хотел злоупотреблять нашим гостеприимством; все, что ему требовалось, это часок отдохнуть.<br />— Даже не думайте о том, чтобы уехать сегодня, — радушно возразил Райланд. — Я позабочусь, чтобы вас снабдили всем необходимым.<br />Вошел слуга незнакомца с сумкой; мы спустились обратно в зал.<br />— Ну и ну! — воскликнул Эрл. — Я даже не спросил, как его зовут, и сам не представился!<br />Он посмеялся над своей забывчивостью, и мы присоединились к гостям. Но обстановка в зале непонятным образом изменилась. Буря набирала силу, ветер выл вокруг Деврерз-Холла, как сборище вампиров. Младшее поколение, числом пять, было отправлено по кроватям, старших, всех как одного, потянуло к камельку. При нашем появлении присутствующие оживились.<br />— Никак, нас приняли за призраков, — вскричал Райланд. — Кто тут рассказывал истории о привидениях?<br />Миссис Ван Эйк потянулась изящной ножкой к камину и выразительно передернула белыми плечами.<br />— Мистер Хансон рассказывал о процессах над ведьмами в Салеме, — отозвалась она, переведя взгляд на Эрла. — Не знаю, что ему за удовольствие нас пугать!<br />— Не столь давно, в тысяча шестьсот сороковом году поблизости, в Эшби, сожгли одну женщину по обвинению в ведовстве, — продолжал Хансон. — Помню, читал об этом в одной книге о ведовских процессах; речь шла о молодой испанке, необычайно красивой, звали ее вроде бы Изабелла де Мигель.<br />Я вздрогнул. Беседа свернула на опасную тему. Старый мистер Райланд рассмеялся, но как-то невесело.<br />— Довольно о демонах и ведьмах, — проговорил он. — Терпеть не могу этот вздор, поговорим о чем-нибудь позабавнее.<br />Тут дом сотрясли три оглушительных удара, словно бы гигантским молотом стучали по наковальне. Все стихли, затем посыпались испуганные вопросы: «Что, что это?»<br />Ответа никто не знал, и Эрл так же терялся в догадках, как и все остальные. Он выбежал из комнаты, я за ним. Ветер выл и свистел все сильнее. У низенькой арочной дверцы, которая вела к служебным помещениям, сбились в кучку перепуганные слуги.<br />— Откуда шум? — бросил Эрл.<br />От группы отделился его американский дворецкий Нолсон:<br />— Вроде бы это наверху, сэр. Но что бы это могло быть, не представляю.<br />— Тогда пойдем и посмотрим.<br />Мы стали подниматься по массивной лестнице, Нолсон намного от нас отставал. Мы усердно искали, но источника шума так и не нашли. Пока Райланд осматривал комнату двух своих малолетних племянников (те мирно спали), я взобрался еще на три ступеньки и по низкому сводчатому проходу вышел в южное крыло. Насколько мне было известно, там не селили никого, кроме пострадавшего в аварии незнакомца. Из-под двери пробивался яркий свет, и трудно было себе представить, сколько же там горит свечей. Я постучал.<br />За окнами зашелся в ярости порыв ветра; когда он стих, послышалось что-то вроде хлопанья крыльев.<br />Дверь приоткрылась. Меня ослепило светом. Я увидел нашего незваного гостя: на нем был просторный халат необычного оттенка красного цвета.<br />— Вас не побеспокоил шум? — спросил я.<br />— Нет. — Его низкий, гулкий, как орган, голос звучал недоуменно, однако черные глаза смеялись. — А в чем дело?<br />— Мы слышали странный шум, — кратко пояснил я. — Как ваша нога, лучше?<br />— Спасибо… большое спасибо. Я жду, пока мой слуга сообщит, как дела с машиной.<br />Ни выражение красивого лица, ни тон низкого голоса, ни даже веселые огоньки в глазах его не выдавали, но я с абсолютной уверенностью решил, что шум шел из его комнаты. Мне захотелось убежать! Не знаю, как бы я поступил, но тут ко мне присоединился Райланд.<br />— Простите, что вас беспокою, — заговорил он своим обычным бодрым голосом, — но в доме слышатся курьезные шумы! Кстати, забыл упомянуть: меня зовут Уилбур Эрл Райланд, и я надеюсь, вы пробудете у меня столько, сколько вам потребуется!<br />— Благодарю вас. — Ответ прозвучал спокойно и равнодушно. — Вы очень любезны. Я граф Стано из Падуи. Доброй ночи.<br />Он затворил дверь.<br />И снова задул ветер, взвывая, как хор фурий, завихрился в конце южного крыла; снова захлопали невидимые крылья. Эрл схватил меня за руку.<br />— Что это? Слышали — кто-то смеется?<br />— Нет, — неуверенно ответил я. — Это воет буря.<br />На лестничной площадке Райланд опять обернулся ко мне:<br />— А что это граф жег у себя в комнате? Это не свечи!<br />У подножья лестницы нас ждала толпа. Никто не спешил расходиться по спальням, самые робкие собирались устроиться по два человека в комнате.<br />— Шофер графа вернулся? — спросил Райланд у Нолсона.<br />— Он только что вошел в комнату для слуг, сэр. Он…<br />— Тогда заприте дверь.<br />— Он был на улице, а там валит снег, сэр…<br />— И что?<br />— А на пальто у него ни снежинки.<br />Голос у Нолсона дрогнул, он обернулся к другим слугам; им явно не хотелось возвращаться к себе.<br />— Он что-то накинул сверху, осел! — рявкнул Райланд. — Беритесь все за свои дела! Вы как дети малые.<br />Больше нас ничто не побеспокоило, кроме жуткого завывания ветра, но историй о привидениях никто уже не рассказывал. Наверх, в спальни, гости поднимались по просторной дубовой лестнице группами. Мистер Райланд, его сын и я задержались дольше других; прощаясь, мы ни словом не упомянули о том, что — не сомневаюсь — занимало мысли каждого.<br />Заснуть было трудно. Мою спальню — старомодную изящную комнатку с дубовыми панелями — сотрясало бурей, которая рассвирепела не на шутку. Час за часом я лежал, слушая посторонний звук, отличный от голоса бури; хоть я и слукавил, отвечая Эрлу, я тоже его различил.<br />И наконец в какое-то мгновение я понял: это был дикий, демонический смех.<br />Я соскочил на пол. Звук раздавался не в доме, решил я, а снаружи. Сжавшись в ожидании ледяного порыва ветра, я приоткрыл окно с тяжелым свинцовым переплетом. Мне было видно южное крыло дома.<br />Из маленького квадратного оконца кабинета, принадлежавшего Маккавею Носте, вырвался огненно-яркий луч, в котором бешено крутился водоворот снежинок.<br />Луч вспыхнул на миг и тут же погас.<br />Я плотно затворил окно.<br />В необычных обстоятельствах мы прозреваем необычные истины. В тот час я не сомневался, что безыскусная вера отца Бернарда стоит больше, чем все наши мудрствования, и я многое бы отдал, чтобы он оказался рядом.<br />На следующий день мне было не до радостей и удовольствий: снедаемый тревогой, я оставался настороже, хотя ничего так и не узнал. Кто был человек, называвший себя де Стано? Стано ведь это анаграмма имени Носта. Куда его шофер отвез автомобиль в починку? Почему гость избегал отца Бернарда (я заметил это утром)? Де Стано ссылался на общих знакомых — все они отсутствовали. Гостеприимство Эрла зашло слишком далеко. Человек, способный ходить, хотя бы с помощью массивной трости из черного дерева, вполне мог бы нанять автомобиль, добраться до станции и продолжить свой путь.<br />Деврерз-Холл почти опустел, но я под разными предлогами отказался от участия в вылазках. Пока я курил на террасе, из дома вышла миссис Ван Эйк, одетая в прогулочный костюм, который на восточный манер обтягивал ее гибкую фигуру.<br />— Мы с мистером Бауманом собрались прогуляться в монастырь. Как насчет того, чтобы отправиться с нами, мистер Камберли?<br />— Спасибо, но на меня неожиданно свалилась работа, так что придется отказаться! Вам не попадался на глаза новый гость?<br />— Граф Стано? Я видела его, но не сейчас. Странная личность! Знаете, мистер Камберли, я его побаиваюсь!<br />— Да что вы?<br />— Он самый искусный гипнотизер! О, я должна вам показать! Он разозлился, что я не верила в его способности, и вдруг сказал, чтобы я к нему притронулась, хоть бы мизинцем. Я притронулась, и — глядите!<br />Она стянула перчатку и показала мне руку. На кончике пальца виднелся волдырь, как от ожога!<br />— Ясное дело — гипнотическое внушение! — засмеялась миссис Ван Эйк. — Он не всегда такой раскаленный.<br />Пока она смеялась, на крыльце появился юный Бауман, и они вместе удалились.<br />Я вернулся в дом.<br />Графа Стано никто из слуг не видел; когда я постучался в дверь, ответа не последовало. На обратном пути я встретил в коридоре Листера Хансона.<br />— Привет! — сказал я. — А я думал, вы ушли вместе со всеми.<br />— Нет. У меня тут были кое-какие дела. Марджори и дети ушли кататься на коньках.<br />Я помедлил.<br />— Эрл с ними?<br />Хансон рассмеялся:<br />— Он взял машину и поехал на станцию. В ближайшие три часа может прибыть Мона Вирек.<br />Довериться ли Хансону? Да, решил я, поскольку не мог больше держать свои подозрения под спудом.<br />— Что вы думаете об этом Стано? — в лоб спросил я.<br />Хансон нахмурился:<br />— Как ни странно, я его до сих пор не видел. Он откровенно меня избегает. Собственно, Камберли, его вообще мало кто видел. Вы заметили, конечно, что он под всяческими предлогами не выходит к столу? Он живет с нами под одной крышей, но уверяю: большая часть гостей ни разу с ним не встречались.<br />Этого было довольно. Я уверился, по крайней мере, что Хансон ко мне прислушается, и, отведя его к себе в комнату, высказал невероятные подозрения, которые разделял со мной отец Бернард.<br />Мой рассказ подошел к концу; молодой священник слушал, глядя в окно. Когда он повернулся ко мне, на лице его было необычно серьезное выражение.<br />— История отдает средневековьем, — сказал он, — но для церковнослужителя в ней нет ничего невероятного. Мне довелось изучать темные страницы прошлого, связанные с ведовством, демонологией и одержимостью. Я знакомился в Германии со свидетельствами людей не глупее наших современников. Понимаю ваши сомнения и скепсис, но знайте: я солидарен в этом вопросе с отцом Бернардом. Граф Стано, кем бы он ни был, должен убраться восвояси.<br />— Но каким оружием мы располагаем против…<br />— Камберли, если некое чудовище в человеческом обличье проникло в наше общество, значит, оно услышало чей-то призыв. Известно вам предание Деврерз-Холла, леденящая кровь история этого места?<br />Немало удивленный, я кивнул.<br />— Хотите спросить, откуда ее знаю я? Вы забываете, что я подробно изучал этот предмет. И я намеревался, как только все разъедутся, убедить Эрла съехать отсюда. Камберли, в этом доме нечисто.<br />— А есть ли способ очистить его от…<br />— Для этого нужно одолеть то, что, согласно легенде, впервые появилось здесь под именем Маккавея Носты. Но кто из нас, слабых смертных, способен свершить такой подвиг?<br />Я помолчал.<br />— Вспомните, Хансон, — сказал я наконец, — мы ведь можем и ошибаться, потому что, сталкиваясь с таинственными происшествиями, неминуемо рассматриваем их в свете того, что нам известно о Деврерзе.<br />— Можем, — согласился Хансон. — Однако мы не должны успокаиваться, пока в этом не убедимся.<br />И вот мы вдвоем обошли весь дом в поисках графа де Стано, но безуспешно. Вчерашняя буря не повторилась, сумерки спускались на самый что ни на есть мирный зимний пейзаж. Гости возвращались, группа за группой, прибыл и Эрл Райланд, судя по виду, очень встревоженный.<br />— Мона пропустила поезд, — объяснил он. — Просто злой рок какой-то.<br />Хансон промолчал, но когда Эрл ушел наверх переодеваться, он обратился ко мне:<br />— Вы, конечно, знакомы с Моной Вирек?<br />— Хорошо знаком.<br />— Да, Камберли, не зря Эрл так ею восхищается. Она просто ангел во плоти. Верно сказано — злой рок! После обеда Эрл опять поедет на станцию. Вы ведь знаете, он так импульсивен, а я все думаю о том, что мы, возможно, ошибаемся.<br />Близилось время обеда, и я поспешил к себе переодеться. Как я уже говорил, забавное маленькое окошко в моей комнате выходило на южное крыло. Когда я наклонился к дубовому подоконнику, нащупывая свечу, мой взгляд скользнул на ту сторону заснеженной лужайки, где неясно вырисовывались в наступающих сумерках серые кусты.<br />В южную дверь поспешно скользнули двое: Лоренс Бауман и Мари Ван Эйк. Чтобы переодеться к обеду, им придется поспешить. Я нашел свечи, но выронил их и уставился в окно: такого ужаса я в этом доме еще не испытывал.<br />Вслед за парой по снегу побежали следы — следы невидимки; он вошел за ними в южную дверь. Над призрачным следом вилось как будто облачко пара.<br />— Боже правый! — шепнул я. — Боже правый!<br />Как я переодевался, знает один всеведущий Господь. Помню только, как, уже у подножия лестницы, я, сдерживая дрожь в голосе, спросил у Нолсона:<br />— Граф де Стано в доме?<br />— Думаю, нет, сэр. Как будто он сегодня уезжает. Но сам я, сэр, графа так ни разу и не видел.<br />Заглянув в дверь длинной комнаты, которую Эрл приспособил под бильярдную, я обнаружил там Баумана: он поправлял галстук перед маленьким зеркальцем.<br />— Вы видели графа де Стано? — спросил я коротко.<br />— Да. Он в малой гостиной беседует с Мари… с миссис Ван Эйк.<br />Я тут же развернулся. В старый кабинет, ныне малую гостиную, вела только одна дверь. Я надеялся (и страшился, признаюсь) встретить там графа Стано лицом к лицу.<br />Комнату освещал один лишь потрескивавший очаг, миссис Ван Эйк стояла, прислонившись к каминной полке, на ее обнаженных плечах играли красные отсветы.<br />— Я рассчитывал застать здесь графа де Стано, — сказал я, когда она обернулась.<br />— Но он вам наверняка попался по пути? Когда вы вошли, он не мог уйти дальше библиотеки.<br />Я покачал головой, и во взгляде миссис Ван Эйк мелькнул испуг.<br />— Вы уверены? — спросила она. — Не понимаю. Да, кстати, он уже уезжает.<br />Она крутила в руках странное маленькое украшение, висевшее на цепочке у нее на шее. Перехватив мой взгляд, миссис Ван Эйк показала мне безделушку.<br />— Необычная вещица? — Она неловко усмехнулась. — Граф сказал, что это древнеассирийский любовный амулет.<br />Это был крохотный золотой телец, и я невесть почему осознал, что при взгляде на него мои щеки залила бледность.<br />Прозвучал гонг.<br />У дверей зала для приемов мне встретился Листер Хансон. Его поиски, как и мои, не дали результата.<br />За столом мы являли собой самое веселое общество. И снова не верилось в то, что в наш круг могла проникнуть враждебная сила. Эрл Райланд то и дело взглядывал на часы, давая всем повод для добродушных насмешек.<br />— Знаю, это невежливо, — сказал он, — но вы не представляете себе, как я беспокоюсь о Моне.<br />Когда обед наконец завершился, он поручил гостей своим старикам, а сам сломя голову, как мальчишка, выбежал к машине и помчался на станцию.<br />Хансон тронул меня за плечо.<br />— Начнем с комнаты графа де Стано, — шепнул он.<br />Мы незаметно выскользнули из зала и поднялись по лестнице. На площадке нам попалась горничная миссис Ван Эйк с ворохом платьев.<br />— Вы пакуете вещи? — резко остановил ее Хансон. Его тон внезапно сделался подозрительным.<br />— Да, сэр, — отвечала девушка. — Хозяйка получила послание и должна сегодня же уехать.<br />— Вы видели графа де Стано?<br />— Высокого темного джентльмена с черной тростью? Он только что прошел по коридору, сэр.<br />Хансон проводил горничную взглядом.<br />— Ни о каких посланцах я не знаю, — сказал он, — миссис Ван Эйк собиралась провести рождественское утро здесь.<br />По отделанному дубом коридору мы поспешили в южное крыло. Комната графа пустовала. Камин не горел, окно было открыто, но жара стояла невыносимая.<br />Что-то заставило меня выглянуть в окно. От края лужайки, между рядами заиндевевших кустов, цепочкой тянулись следы.<br />— Смотрите, Хансон! — Я схватил священника за руку. — Я хочу знать, сон это или не сон!<br />От следов поднимался легкий парок.<br />— Наденем пальто и проследим, куда они ведут, — хладнокровно отозвался Хансон.<br />Покидая комнату графа Стано, я испытал неописуемое облегчение. Мы оделись и приготовились к выходу. И тут с пугающей внезапностью, нарушая студеную тишину вечера, налетел ветер; в его завываниях слышалась ярость настоящей бури. Тут же повалил снег.<br />Гости в зале готовились к танцам, а мы, борясь с метелью, обогнули угол дома.<br />Следы скрылись, снег падал вихрящейся завесой.<br />Мы обошли кругом все здание, в обширном дворе горели лампы и фонари. Слуга Лоренса Баумана готовил автомобиль; он объяснил нам, что повезет миссис Ван Эйк на станцию. Но мы с Хансоном тут же заметили перетянутый ремнями багаж юного Баумана.<br />Возвращаясь тем же путем, мы увидели впереди две облепленные снегом фигуры: женщину в тускло-красном плаще и мужчину в просторном дорожном пальто. Они прошли на террасу, к открытым дверям, откуда струился свет. Эрл Райланд уже вернулся. У подножья лестницы стоял его большой «панхард».<br />— Боже! Глядите! — Хансон потянул меня за рукав.<br />Я знал, чего ожидать, и все же сердце у меня екнуло.<br />За отпечатками подошв миссис Ван Эйк и Баумана потянулся дымящийся след. Таинственный невидимка поднялся на террасу, постоял, потом обогнул северный угол дома.<br />— Да оборонит нас всех сегодня Господь! — пламенно взмолился священник. — Вперед, Камберли, вперед! Чего бы то ни стоило, мы должны следовать за ним! — хрипло добавил он.<br />Кого из нас сильнее колотила дрожь, не знаю. Миновав бодряще-светлое пространство перед открытой дверью, мы пустились по дьявольским следам. Ветер стих так же внезапно, как задул; снег еще шел, но потихоньку. За углом большого дома нас ждало зрелище, от которого мы лишились последних остатков мужества.<br />Под окном комнаты, известной как комната с фонарем, в отсветах камина и множества свечей, падавших прямо на злобное лицо, скорчилась фигура в красной мантии. Это вглядывался в окно, хищно скрючивая пальцы и что-то бормоча, средневековый демон. Он клонился все ниже и ниже, потом отпрянул назад и закрыл свой жуткий лик руками, защищаясь от кого-то, кто приближался к окну изнутри. Вскрикнув не звериным, но и не человеческим голосом, демон пустился в бегство, по снегу потянулась новая цепочка дымящихся следов.<br />За окном с частым переплетом неясно обрисовалась стройная фигура, холодный свет, отраженный от снега, упал на чистое овальное лицо Моны Вирек.<br />Мы поплелись назад к террасе.<br />— Проклятие Деврерз-Холла в его истинном обличье, — пробормотал Хансон, — в алой мантии Маккавея Носты, сиречь самого Сатаны!<br />Мы не смели, да и не могли бы рассказать кому-нибудь об увиденном, однако вечерние увеселения оставили нас равнодушными. Часы текли, праздничную атмосферу ничто не нарушало, но во мне зрели дурные предчувствия.<br />И все же, стоило мне взглянуть на Мону Вирек — хрупкую и светловолосую, с удивительными голубыми глазами (не раз я вздрагивал от мысли, что она принадлежит скорее к небесным созданиям, чем к земным), — и бодрость духа ко мне возвращалась.<br />Отсутствие миссис Ван Эйк и Баумана первым заметил Хансон.<br />Он сказал мне об этом, как раз когда утихшая было буря возобновилась с новой силой.<br />— Слышали? — шепнул он.<br />Эрл, который вполголоса беседовал с Моной, поднял глаза. К мелодии бури снова присоединились дьявольский хохот и глухие хлопки. Это было похоже на грозное предупреждение.<br />В зал ворвался белый как смерть Нолсон.<br />— Мистер Райланд! Мистер Райланд! — кричал он, забыв об этикете.<br />Вмиг у двери сгрудилась толпа. У порога стоял слуга Баумана, его била дрожь.<br />— Ума не приложу, что с ним сталось, сэр, — рассказывал он. — Они с миссис Ван Эйк собирались выехать в половине двенадцатого, я зашел за ним в малую гостиную. О Боже, сэр! Мне показалось, будто в окно влетела огромная сова.<br />Мы не стали медлить. Все высыпали за дверь и сквозь снегопад ринулись к южному крылу.<br />В окне кабинета астролога бушевали синие всполохи! Пронзительный крик достиг наших ушей и потонул в реве ветра.<br />— В окно не забраться! — выкрикнул Райланд. — Давайте в обход, через библиотеку. Выстраивайте цепочку, Нолсон — передавать ведра!<br />Бегом поднимаясь по заснеженным ступеням террасы, Хансон упал. Кто-то остановился ему помочь. Мы с Райландом вместе ворвались в библиотеку. Там было темно, однако по контуру старинной, в железных гвоздях двери, за которой ступеньки спускались в кабинет, сияло голубое свечение.<br />С вытянутыми руками я прыгнул в темноту, и между мною и дверью встало какое-то препятствие — огненное препятствие. С приглушенным воплем я отскочил.<br />Райланд пробежал мимо. На фоне зловещего отсвета возник его силуэт; Райланд вскинул руки, заслоняя лицо. Но неодолимая, судя по всему, сила отбросила его назад, и он рухнул к ногам гостей, столпившихся в дверях библиотеки.<br />— Боже! — простонал он, с трудом поднимаясь на ноги. — Что это там перед дверью?<br />Внутри гудело, как в топке, в дубовые стены что-то глухо билось. Мы стояли в темноте и глядели на дверь. Кто-то вышел вперед.<br />— Ни шагу, Мастерз, — хрипло предупредил Райланд. — Мне ожгло руки до самых локтей. Там, перед дверью, какая-то адская сила. Держитесь все поодаль, пока не принесли свет. Света! Скорее!<br />Все потянулись из темной библиотеки в холл. Кто-то бормотал пришедшие на ум молитвы, внутри гудело пламя, снаружи стонал ветер.<br />Иные из тех, с кем я потом обсуждал это происшествие, пришли к выводу, что оно — галлюцинация, насланная каким-то искусным и неразборчивым в средствах иллюзионистом, но меня никто не переубедит.<br />И тут — видимо, из банкетного зала — явилась Мона Вирек. За ней шли две дрожащие служанки со свечами. Она была бледна, но полностью владела собой.<br />— Мона! — хрипло крикнул Эрл. — Это дьявольские штучки! Туда нельзя…<br />Спокойным жестом остановив его, она взяла у одного из мужчин лампу.<br />— Мистер Хансон мне все объяснил, Эрл. Сам он подвернул ногу, иначе был бы здесь. Я знаю: что бы ни было там, в библиотеке, оно не способно мне повредить. Оно страшно только для тех, кто его боится. Я отопру дверь, Эрл, — я обещала.<br />— Мона! Неужели Хансон попросил тебя…<br />— Ты не понял. Он попросил меня, потому что мне ничто не грозит.<br />Эрл хотел ее остановить, но не сумел: он забыл о своих обожженных руках. Мона вошла, не сомневаясь, что хранима свыше.<br />И она была хранима.<br />Невидимое пламя ее не коснулось, никто не встал у нее на пути. Войдя вслед за ней в библиотеку, Эрл увидел, как она склонилась и отперла дверь. Наружу вырвались клубы маслянистого, иссиня-черного дыма.<br />Мы думали, что помощь пришла слишком поздно, однако по ступеням, пошатываясь, поднялся Лоренс Бауман. На руках у него висела бесчувственная Мари Ван Эйк.<br />— Слава Богу, — набожно произнес старый мистер Райланд.<br />Тут наши уши пронзил бешеный вопль. Все в ужасе замерли. Одно из окон библиотеки со стуком распахнулось, в комнату ворвался снежный вихрь.<br />— Кто-то вылетел наружу! — крикнул один из гостей.<br />— Де Стано! — вырвалось у Эрла.<br />Несколько человек подскочили к окну. В ненастных сумерках по снегу неслось красное пятно, удаляясь в сторону буковой аллеи. Ветер стих, в монастыре ударил колокол.<br />— К полуночной, — сказал я.<br />С первым ударом алая фигура замерла, обернулась и вроде бы воздела руки. Тут кто-то из стоявших у двери сказал, что таинственный пожар в старом кабинете потух, оставив после себя лишь одно свидетельство: обуглившуюся кое-где обшивку стен. С новой силой взвыла буря. Я был не единственным, кто расслышал сквозь ее шум хлопанье крыльев.<br />Мона Вирек и Бауман склонились над бесчувственной женщиной. На ее коже виднелся выжженный силуэт тельца, но сама фигурка исчезла.<br />Ветер унялся, снегопад тоже, как из-за занавеса на небо выплыла луна. Мари Ван Эйк открыла глаза и огляделась; выражения ее лица я никогда не забуду.<br />— Пожар! — прошептала она. — Пожар! Что это?<br />Колокол замолк.<br />— Это утро Рождества! — сказала Мона Вирек.<br /></span><br />A House Possessed, 1912</p> <p>Теги: готические рассказы ,одержимый дом</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 13 Aug 2020 18:13:34 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=410#p410 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=409#p409 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Маленькое привидение</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/447381.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t447381.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t447381.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Привидения? Я взглянул через стол на Траскотта, и внезапно мне захотелось чем-нибудь его поразить. Траскотт всегда вызывал людей на откровенность одним и тем же способом: демонстрируя полную невозмутимость, явное безразличие к тому, говорите вы с ним вообще или нет, и совершенное равнодушие к вашим переживаниям и восторгам. Но в тот вечер он казался не столь невозмутимым, как обычно. Он сам завел речь о спиритизме, спиритических сеансах и, согласно его определению, прочем подобном вздоре, и неожиданно я увидел (или мне просто почудилось) действительное приглашение к разговору в глазах собеседника — нечто заставившее меня сказать самому себе: «Ладно, черт побери! Я знаю Траскотта почти двадцать лет. И никогда не пытался хоть в самой малой степени показать ему свое истинное лицо. Он считает меня пишущей машиной для производства денег, занятой мыслями единственно о собственной постыдной писанине да купленной на гонорары за нее яхте».<br />Итак, я поведал Траскотту эту историю, и, надо отдать ему должное, он в высшей степени внимательно выслушал все до последнего слова, хотя я закончил говорить лишь с наступлением ночи. Обилие незначительных подробностей в моем рассказе, по всей видимости, не раздражало и не утомляло моего слушателя. Собственно, в истории о привидении мелкие детали играют куда более важную роль, чем что-либо еще. Но можно ли назвать это историей о привидении? Можно ли вообще назвать это историей? Правдива ли она хотя бы с точки зрения фактов? Я ничего не могу утверждать сейчас, когда вновь пытаюсь поведать ее. Траскотт — единственный, кто слышал от меня эту историю, и он никак не прокомментировал услышанное.<br />Это случилось очень давно, задолго до войны,[368 - Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918).] когда я уже лет пять как состоял в браке и был чрезвычайно преуспевающим журналистом, обладателем очаровательного домика в Уимблдоне[369 - Уимблдон — городок в составе Большого Лондона.] и отцом двух детей.<br />Неожиданно я потерял своего лучшего друга. Подобное событие может иметь для человека очень большое значение или очень маленькое — в зависимости от его отношения к понятию дружбы. Но наверняка большинство британцев, американцев и скандинавов знают в жизни по меньшей мере одну дружбу, которая своей глубиной и силой меняет всю их судьбу. Очень немногие из французов, итальянцев, испанцев и вообще южан понимают эти вещи.<br />В моем случае странным представляется следующее обстоятельство: упомянутого друга я узнал всего за четыре или пять лет до его смерти, и хотя как прежде, так и впоследствии у меня складывались очень теплые отношения с самыми разными людьми — гораздо более продолжительные по времени, — именно эта дружба носила характер глубокий и счастливый, как никакая другая.<br />Странным кажется и то обстоятельство, что я познакомился с Бондом всего за несколько месяцев до своей женитьбы, когда я был страстно влюблен в будущую жену и, всецело занятый мыслями о помолвке, не мог думать ни о чем, не имевшем к ней непосредственного отношения. Мы встретились с ним совершенно случайно в доме каких-то общих знакомых. Бонд был плотным широкоплечим мужчиной с медленной улыбкой и слегка начинавшим седеть ежиком волос. Наша встреча была случайной; зарождение и развитие нашей дружбы было случайным; собственно говоря, вся история наших отношений от начала до конца носила характер случайный. Именно моя жена сказала мне однажды, примерно через год после нашей свадьбы:<br />— Послушай, мне кажется, ты любишь Чарли Бонда больше всех на свете!<br />Она сказала это с неожиданной обезоруживающей проницательностью, свойственной некоторым женщинам. Я крайне удивился. И конечно, счел подобное заявление нелепым. Мы с Бондом виделись часто. Он был постоянным гостем в нашем доме. Жена моя — более умная, чем многие другие жены, — поощряла все мои дружеские привязанности и сама чрезвычайно любила Чарльза. Не думаю, чтобы кто-нибудь не любил его. Некоторые завидовали Бонду; многие мужчины, шапочные знакомые, находили его самодовольным; у женщин он порой вызывал раздражение, поскольку явно мог обходиться без них с легкостью. Но, думаю, настоящих врагов у него не было.<br />Да и как иначе? Добродушие, свобода от всякой зависти, естественность поведения, чувство юмора, полное отсутствие мелочности в характере, здравый смысл и мужественность в сочетании с незаурядным интеллектом делали Бонда в высшей степени привлекательной личностью. Не помню, чтобы Чарльз особенно блистал в обществе. Он всегда держался очень скромно и только с самыми близкими друзьями давал волю своему остроумию.<br />Я же страшно любил порисоваться, и Бонд всегда подыгрывал мне. Наверно, я относился к нему слегка покровительственно и в глубине души считал, что Чарльзу чрезвычайно повезло иметь такого блестящего друга. Однако он никогда не выказывал мне ни малейшей обиды. Теперь я ясно понимаю, что человек этот знал меня — со всеми моими заблуждениями, глупостями и суетными устремлениями — гораздо лучше, чем кто-либо другой, даже моя жена. И это — одна из причин, почему до последнего дня жизни мне всегда будет так сильно не хватать Чарльза.<br />Однако только после его смерти я осознал, насколько близки мы были. Однажды в ноябре он вернулся к себе домой промокший и замерзший, не переменил одежду, схватил простуду, развившуюся в воспаление легких, — и тремя днями позже скончался. По стечению обстоятельств я находился в то время в Париже и по возвращении в Лондон с порога узнал от своей жены о случившемся. Сначала я отказывался поверить в смерть друга. Я видел его всего неделей раньше, и он выглядел великолепно: ясноглазый, с грубоватыми чертами загорелого лица, без малейшего намека на полноту — он производил впечатление человека, который проживет до тысячи лет. Впоследствии я понял, что Бонд действительно умер, но первую неделю или две не осознавал вполне свою утрату.<br />Конечно, я скучал по другу, ощущал смутную тоску и неудовлетворенность, роптал на смерть, которая забирает лучших людей и не трогает остальных, но на самом деле я не понимал еще, что отныне и навсегда все изменилось в моей жизни и что день возвращения из Парижа стал переломным в моей судьбе. Как-то утром, идя по Флит-стрит,[370 - Флит-стрит — улица в Лондоне, на которой расположены редакции большинства крупных газет.] в некий ослепительный миг я с ужасающей ясностью вдруг осознал, насколько сильно мне не хватает Бонда: это явилось для меня подлинным откровением. С тех пор я не ведал покоя. Весь мир казался мне серым, бесполезным и бессмысленным. Даже моя жена была бесконечно далека от меня, и дети, которых я нежно любил, оставляли меня совершенно равнодушным. С тех пор я перестал понимать, что&#769; со мной происходит. Я потерял аппетит и сон, сделался раздражительным и нервным, но никак не связывал свое состояние с Бондом. Мне казалось, я просто переутомился на работе, и, когда жена посоветовала мне отдохнуть, я согласился, взял в редакции газеты двухнедельный отпуск и уехал в Глебесшир.[371 - Глебесшир. — Такого графства в Англии не существует, равно как и упоминаемых ниже городов — Полчестера и Драймута. Все эти топонимы придуманы автором и строятся на созвучии с реальными названиями (ср.: Полчестер — Колчестер, Уинчестер, Дорчестер и т. п.; Драймут — Фалмут, Плимут, Ярмут и т. п.). Глебесшир — собирательный образ; его описание может быть соотнесено с любым южным или юго-восточным графством Британии, хотя с наибольшей полнотой оно приложимо к графству Кент.]<br />Начало декабря — неплохое время для Глебесшира. Ранней зимой это лучшее место на Британских островах. За пустошью Сент-Мэри находилась одна крохотная деревушка, в которую я не наведывался уже лет десять, но которую всегда вспоминал с чувством романтической благодарности. Для меня в моем состоянии лучшего места отдыха было не придумать.<br />Я сделал пересадку в Полчестере и наконец очутился в маленькой двухколесной повозке, катившей по направлению к морю. Свежий воздух, широкие пространства пустоши и запах моря привели меня в восторг. А достигнув деревушки, где на песчаном берегу бухты у высокой скалы в два ряда лежали вверх дном лодки, и съев порцию яиц с беконом в выходившем окнами на море зале маленькой гостиницы, я впервые за несколько последних недель воспрянул духом. Однако радость моя оказалась непродолжительной. Ночь за ночью я не мог заснуть. Острое сознание бесконечного одиночества не отпускало меня, и наконец мне открылась вся правда: я тосковал по умершему другу и нуждался вовсе не в уединении, а в его обществе. Легко сказать «в его обществе», — но только там, в той деревушке, сидя на поросшем травой уступе скалы и глядя в бескрайнее море, я однажды окончательно понял, что никогда больше не бывать мне в обществе друга. Меня охватило мучительное бесплодное сожаление при мысли о том, что я проводил с ним так мало времени. Внезапно я словно увидел себя рядом с Бондом со стороны, вспомнил свой покровительственный, снисходительный тон и легкое презрение, которым всегда встречал добрые помыслы Чарльза. О, если бы мне представилась сейчас возможность провести с ним еще хотя бы неделю, я бы изо всех сил постарался показать ему, что глупцом был я, а вовсе не он, и что именно мне, а не ему, повезло с другом!<br />Человек обычно связывает свое горе с местом, где впервые познал его, и очень скоро мне стали ненавистны сверх всякой меры эта деревушка, протяжные тихие стоны волн на пологом берегу, тоскливые крики чаек и болтовня женщин за моим окошком. Выносить это я больше был не в силах. Мне следовало бы вернуться в Лондон, но эта мысль тоже страшила меня. Воспоминания о Бонде населяли город, как никакое другое место, и едва ли я имел право навязывать своей жене и семье общество такого мрачного и неудовлетворенного человека, каковым являлся в ту пору.<br />И потом, в один прекрасный день (совершенно неожиданно, как подобные вещи обычно и случаются), я обнаружил за завтраком на своем столе пересланное мне из Лондона письмо от некоей миссис Болдуин. К великому своему удивлению, я увидел, что отправлено оно из Глебесшира — но не из южной части графства, а из северной.<br />Джон Болдуин был хорошим знакомым моего брата по фондовой бирже: человеком грубоватым, без внешнего лоска, но добрым и щедрым и, кажется, не очень преуспевающим. Супруге его я всегда симпатизировал, и думаю, она отвечала мне взаимностью. Последнее время мы не виделись, и я не представлял, как Болдуины живут сейчас. Из письма пожилой леди я узнал, что они с мужем купили старый, восемнадцатого века, особняк на северном побережье Глебесшира, недалеко от Драймаута, и чрезвычайно довольны приобретением, что Джек чувствует себя сейчас значительно лучше, чем в последние годы, и что они с радостью примут меня в качестве гостя, случись мне оказаться проездом в Глебесшире. Внезапно это представилось мне возможным выходом из положения. Болдуины не знали Чарльза Бонда и поэтому не могли вызвать во мне никаких печальных воспоминаний о покойном друге. Они были веселыми, шумными людьми, членами веселой, шумной семьи, и Джек Болдуин, являвший собой образец душевного здоровья, мог бы развеять мое мрачное настроение. Я тут же послал миссис Болдуин телеграмму, в которой испрашивал позволения погостить у них с недельку, и в тот же день получил в ответ самое теплое приглашение.<br />На следующее утро я покинул рыбацкую деревушку и пустился в одно из тех странных путешествий по извилистым петляющим дорогам графства, какое необходимо проделать, дабы добраться из одной глухой глебесширской деревни в другую.<br />В полдень — чудесный морозный полдень под голубым небом декабря — я очутился в Полчестере за час до прибытия нужного мне поезда. Я вышел в город, поднялся по главной улице к величественному собору, постоял под знаменитыми Арденскими воротами и взглянул на еще более знаменитую усыпальницу Черного Епископа. И когда я смотрел, как косые солнечные лучи, проникающие в храм через большое окно в восточной стене, дрожат и сверкают на прекрасном голубом камне гробницы, у меня вдруг возникло странное ощущение, что все это уже было со мной когда-то, что я стоял на этом самом месте в некие давние времена, угнетенный неким давним горем и что все теперешние испытания назначены мне судьбой. Одновременно на меня снизошли непонятные покой и умиротворение: казалось, ужасное мрачное сознание одиночества, владевшее мной в рыбацкой деревушке, внезапно покинуло меня, и впервые со времени смерти Бонда я почувствовал себя счастливым. Выйдя из собора, я зашагал вниз по оживленной улице и через милую сердцу старую рыночную площадь, томимый какими-то неясными предчувствиями. Я твердо знал одно: я направляюсь к Болдуинам и, вероятно, буду счастлив там.<br />Декабрьский вечер быстро спустился на землю, и заключительную часть путешествия я проделал в смехотворном маленьком поезде, который двигался сквозь сумрак таким тихим и неровным ходом, что до слуха пассажиров постоянно доносилось журчание ручьев за окнами вагонов. И, подобные огромным листам стекла, серые озера внезапно появлялись в поле зрения и простирались до самой стены леса, густо черневшей вдали на фоне бледного неба. Я вышел на маленькой захолустной станции, где у здания вокзала, похожего на клетку для кроликов, меня ожидал автомобиль. Поездка не заняла много времени: неожиданно я оказался перед дверьми особняка восемнадцатого века, и дородный дворецкий Болдуинов проводил меня в холл с такой заботливой и благожелательной предусмотрительностью, словно я был корзиной хрупких яиц, которые он боялся разбить.<br />Я очутился в просторном холле с огромным открытым камином, у которого все собрание пило чай. Я намеренно говорю «все собрание», поскольку дом казался полным народа: взрослых и детей. Последних было столь много, что до конца своего пребывания у Болдуинов я так и не сумел запомнить их по именам.<br />Миссис Болдуин вышла мне навстречу со словами приветствия, представила двум или трем присутствующим, усадила и налила чаю; сказала, что я неважно выгляжу и явно нуждаюсь в усиленном питании, а также объяснила, что Джон сейчас на охоте, но скоро вернется.<br />С моим появлением в обществе наступило временное затишье, но очень скоро все оправились и подняли ужасный шум. Многое можно сказать в пользу свободы современных детей. Многое можно сказать и против нее. Вскоре я понял, что, во всяком случае, в этой компании со взрослыми совершенно не считаются и за людей их не держат. Дети носились по холлу, сбивали друг друга с ног, вопили, визжали, опрокидывали взрослых, словно мебель, и не обращали никакого внимания на мягкое «Ну-ну, малыши», исходившее от некрасивой пожилой дамы — вероятно, гувернантки. Думаю, я слишком устал после путешествия по затейливым дорогам Глебесшира и вскоре нашел случай попросить у миссис Болдуин позволения подняться в свою комнату. Она сказала:<br />— Наверно, вы находите этих детей слишком шумными. Бедняжки! Должны же они повеселиться вволю. Джон всегда говорит, что человек бывает молод только один раз в жизни, и я полностью согласна с ним.<br />Сам я не чувствовал себя особенно молодым в тот вечер (в действительности мне было лет эдак девятьсот), поэтому не стал возражать и с великим удовольствием оставил молодежь предаваться приличествующим ее возрасту удовольствиям. Миссис Болдуин поднялась со мной по чудесной широкой лестнице. Хозяйка моя была невысокой дородной женщиной, которая носила одежду ярких цветов и славилась так называемым заразительным смехом. Я всегда любил миссис Болдуин и прекрасно знал ее доброе благородное сердце, но в тот вечер она по какой-то неясной мне причине раздражала меня. Возможно, ее присутствие в этом доме сразу показалось мне неуместным, и я почувствовал, что старые стены отторгают новую хозяйку. Однако здесь меня смущает вот какой вопрос: а не приписываю ли я себе задним числом чувства, которых в то время на самом деле не испытывал, но которые с легкостью воображаю сейчас, когда все последующие события уже известны мне? И все же я хочу рассказать правду, только правду и ничего, кроме правды, — а это самая трудная задача на свете.<br />Мы прошли по ряду темных коридоров, поднимаясь и спускаясь по коротким лесенкам, которые, казалось, не имели ни начала, ни конца и никаких причин для существования; наконец хозяйка привела меня в спальню, выразила напоследок надежду, что я устроюсь удобно, и сказала, что по возвращении с охоты Джон поднимется ко мне. Затем она немного помолчала, не сводя с меня глаз, и закончила:<br />— Вы действительно выглядите неважно. Это все от переутомления. Вы излишне усердны. Я всегда говорила это. Вы по-настоящему отдохнете здесь. И дети позаботятся о том, чтобы вы не скучали.<br />Последние два предложения как-то плохо согласовывались между собой. Я не мог рассказать миссис Болдуин о своей утрате. И внезапно впервые за все время нашего знакомства остро осознал, что никогда не смогу говорить с ней о вещах, действительно имеющих для меня значение.<br />Миссис Болдуин улыбнулась и вышла. Я осмотрелся по сторонам и тут же полюбил свою комнату. В этом просторном помещении с низким потолком было очень мало предметов обстановки; старая кровать с пологом из старого розового дамаста, старое зеркало в золоченой раме, старое дубовое бюро, несколько стульев с высокими спинками и в дополнение к ним (для удобства) огромное кресло с высокими подлокотниками, причудливой формы диван, обитый розовой тканью в тон пологу над кроватью, ярко горевший камин и напольные часы. На выцветших бледно-желтых стенах не было никаких картин, лишь на одной из них, напротив кровати, висела яркая нарядная вышивка малиново-желтого цвета в дубовой рамке.<br />Комната понравилась, полюбилась мне. Я подтащил к камину кресло, уютно устроился в нем и мгновенно погрузился в сон, не успев даже понять, что засыпаю. Сколько прошло времени, не знаю, но внезапно я пробудился с чувством всепоглощающего покоя и умиротворения в душе. Я ощущал себя частью этой комнаты, словно провел здесь всю жизнь, и самым странным образом угадывал в ней ту атмосферу любви и дружбы, которой мне так не хватало последние несколько недель. В доме стояла полная тишина; детские голоса не долетали до моего слуха, и ни единый звук не нарушал безмолвия: лишь резко потрескивало пламя да дружелюбно тикали старинные часы. Неожиданно мне показалось, что, кроме меня, в комнате находится еще кто-то. Мне послышался некий легкий шорох: подобный звук мог бы донестись и из пылавшего камина, но донесся он явно не оттуда.<br />Я встал и обернулся с полуулыбкой, словно ожидая увидеть за спиной знакомое лицо. Конечно, в спальне никого не было, и все же мной владело то чувство любви и покоя, какое испытывает человек, находясь в одной комнате с очень близким другом. Я даже обошел вокруг кровати, огляделся по сторонам и поднял розовый полог, но, само собой разумеется, никого за ним не обнаружил. Внезапно дверь отворилась, и в спальню вошел Джек Болдуин, — и, помню, я почувствовал странное раздражение, словно меня оторвали от какого-то важного дела. Его огромная, пышущая здоровьем фигура в охотничьем костюме заняла, казалось, всю комнату.<br />— Привет! — воскликнул он. — Очень рад вас видеть. Замечательно, что вы нашли возможность заглянуть к нам! У вас есть все необходимое?<br />2<br />Это был чудесный старый дом. Я не собираюсь описывать его здесь, хотя гостил у Болдуинов совсем недавно. Да, я часто наведывался в Глебесшир после того первого раза, о котором сейчас идет речь. И дом никогда больше не казался мне таким, каким впервые предстал моему взору. Можно сказать, что Болдуины вступили с ним в схватку и вышли из нее победителями. Теперь этот дом в большой степени превратился в творение рук Болдуинов и утратил тот дух, который царил там при прежних обитателях. Болдуины не относятся к числу людей, отступающих перед чуждой атмосферой. Полагаю, основная их задача в этом мире — подчинять все вещи своему влиянию и заставлять их работать на благо общества. Но во время первого моего визита дом все еще сопротивлялся новым хозяевам.<br />— От этой обстановки порой мороз по коже подирает, — призналась мне миссис Болдуин на второй день моего пребывания у них.<br />— Что вы конкретно имеете в виду? — спросил я. — Привидения?<br />— О, привидения здесь есть, конечно, — ответила она. — Под домом, знаете ли, начинается ведущий к морю подземный тоннель. В нем был убит один из самых опасных контрабандистов, и его призрак до сих пор обитает в подвале. По крайней мере, так нам рассказывал дворецкий прежних хозяев. Впоследствии, конечно, выяснилось, что в подвале обитал сам дворецкий, а вовсе не призрак контрабандиста, ибо последний ни разу больше не появлялся со дня отъезда дворецкого. — Миссис Болдуин рассмеялась. — И все же это не очень уютный дом. Я хочу вернуть к жизни некоторые из этих заброшенных комнат. Мы собираемся проделать в них дополнительные окна. И потом, здесь же дети, — добавила она.<br />Да, там были дети. И безусловно, самые шумные в мире. Для них не существовало никаких авторитетов на свете. Они казались свирепей и необузданней дикарей — особенно существа в возрасте от девяти до тринадцати лет, поскольку именно в этом возрасте дети наиболее жестоки и невоспитанны. Среди остальных выделялись два маленьких мальчика (полагаю, близнецы) — настоящие дьяволята; они смотрели на взрослых холодными настороженными глазами, никогда не протестовали в ответ на упреки и ругань, но затем плели интриги, в сети которых непременно попадался обидчик. Надо отдать моим хозяевам должное: все эти дети не имели к ним никакого отношения, и думаю, сами Болдуины со всеми своими домочадцами представляли собой наименее шумную часть общества.<br />Однако с раннего утра до десяти часов вечера в доме стоял страшный шум, и вы никогда не знали, как рано следующим утром он возобновится. Едва ли шум особенно мешал мне. Он отвлекал меня от грустных мыслей и давал пищу для более приятных размышлений, но в глубине души я сознавал, что подобный шум неугоден старому дому. Всем известно, как пишут поэты о древних стенах, которые радуются счастливому и беззаботному детскому смеху. Едва ли те стены вообще радовались новым обитателям, и казалось странным, что я, человек, по общему мнению не одаренный богатым воображением, постоянно думал о доме, словно о живом существе.<br />Но до третьего вечера ничего экстраординарного не происходило. Впрочем, произошло ли что-нибудь на самом деле? Судите сами.<br />Я сидел в своей спальне в удобном кресле, наслаждаясь восхитительным получасом покоя перед обедом. Из коридоров доносились страшный гам и топот: очевидно, детей пытались загнать в классную комнату для ужина. Внезапно шум стих. Наступившую тишину нарушал теперь лишь мягкий легкий шорох снега за окном: снег шел с самого утра. Неожиданно мысли мои обратились к Бонду — так настойчиво и решительно, словно он вдруг появился передо мной собственной персоной. Я не хотел думать о нем. Последние несколько дней я пытался полностью отрешиться от воспоминаний о друге, почитая это самым разумным выходом из создавшегося положения, но теперь оказался не в силах сопротивляться их натиску.<br />Я блаженствовал в кругу воспоминаний о Бонде, снова и снова до мельчайших подробностей воскрешал в уме все наши встречи, видел улыбку друга, чуть приподнимавшую уголки его губ, когда он радовался, — и наконец задался вопросом, почему именно мысли о Чарльзе столь сильно занимают мое воображение, когда я потерял так много друзей, которых считал гораздо более близкими, но которых практически не вспоминал впоследствии. Я вздохнул, и мне почудилось, что кто-то тихо вздохнул за моей спиной. Я резко обернулся. Занавески на окне не были задернуты. Вы представляете себе странную молочную бледность, которую придает предметам отраженный свет снега? И хотя в спальне горело три свечи, призрачные серебристые тени дрожали над кроватью и сгущались над полом. Конечно, я находился в спальне совершенно один и все же продолжал озираться по сторонам, словно уверенный в чьем-то присутствии. Затем я с особым вниманием вгляделся в дальний угол за кроватью, и мне померещилось, что там кто-то есть. Однако это было не так. Не знаю, подействовала ли так на меня моя отрешенность от внешнего мира или чарующая красота старой комнаты, залитой отраженным светом падавшего снега, но мысли о покойном друге принесли мне радость и утешение. Я словно понял вдруг, что не потерял Бонда. В действительности в тот самый миг он казался мне ближе и родней, чем был при жизни.<br />С того вечера со мной начали твориться странные вещи. Находясь в своей комнате, я постоянно ощущал близость друга — но не только его. Когда я сидел в кресле при закрытой двери, мне чудилось, что новые дружеские узы связывают меня не только с Бондом, но еще с кем-то. Порой я просыпался в середине ночи или ранним утром и совершенно ясно сознавал чье-то присутствие рядом — сознавал настолько ясно, что у меня даже не возникало желания исследовать сей феномен, и я просто принимал эту таинственную дружбу как нечто само собой разумеющееся и был счастлив.<br />Однако за пределами своей комнаты я чувствовал себя все более и более неуютно. Меня глубоко возмущало обращение хозяев с домом. Совершенно беспричинный гнев закипел в моей душе, когда я однажды случайно услышал, как Болдуины обсуждают планы перестройки особняка; и все же хозяева были так добры ко мне и настолько искренне следовали общепринятым правилам, что я никак не находил возможным обнаружить свое раздражение. Но миссис Болдуин заметила мое настроение.<br />— Боюсь, дети вас несколько утомляют, — однажды утром сказала она с полувопросительной интонацией. — Более подходящие для отдыха условия появятся здесь, когда они снова пойдут в школу. Но рождественские каникулы полностью принадлежат детям, не правда ли? Мне радостно видеть их счастливые лица. Бедные крошки!<br />Бедные крошки в этот момент гурьбой носились по холлу, изображая краснокожих.<br />— Нет, конечно же, я люблю детей, — ответил я. — Единственное, надеюсь, вы не сочтете меня глупым… Но, по-моему, они как-то не вполне уместны в этих стенах.<br />— О, полагаю, таким старым домам только полезно немножко пробудиться к жизни, — живо откликнулась миссис Болдуин. — Уверена, вернись сюда сейчас жившие здесь прежде старики, весь этот шум и смех пришелся бы им по сердцу.<br />Я не был в этом так уверен, но не хотел нарушать душевное спокойствие миссис Болдуин.<br />В тот вечер в своей спальне я настолько остро ощутил присутствие незримого друга, что заговорил вслух.<br />— Если здесь есть кто-нибудь, — громко сказал я, — то знайте: я чувствую вашу близость и рад ей.<br />Потом я вдруг страшно испугался: может, я схожу с ума? Разве не свидетельствует способность человека разговаривать с самим собой вслух о надвигающемся безумии? Однако мгновение спустя я успокоился. В спальне действительно кто-то был.<br />В ту ночь я проснулся и посмотрел на светившийся циферблат своих часов: стрелки показывали четверть четвертого. В комнате было так темно, что я не мог рассмотреть даже поддерживавшие полог столбики кровати, но от камина, уже почти потухшего, исходило еле заметное сияние. У противоположной стены я увидел что-то светлое, но вовсе не белую высокую фигуру, какой обычно представляется нам привидение. Как мне показалось, на меня смотрело некое призрачное существо — очень маленькое, не выше спинки кровати.<br />— Есть тут кто-нибудь? — спросил я. — И, если да, отзовитесь. Я не боюсь вас. Я знаю, что кто-то находился здесь рядом со мной всю последнюю неделю, — и очень рад этому.<br />И тогда из тьмы как будто выступили еле различимые очертания детской фигуры — настолько смутные, что я до сих пор не уверен, видел ли я что-нибудь вообще.<br />Всем нам мерещатся порой во мраке некие странные существа и призрачные фигуры, но потом выясняется, что это просто очертания пальто на вешалке, блеск зеркала или игра лунного света распалили наше воображение. Я был готов счесть свое видение явлением того же порядка, но мне показалось вдруг, что эта неверная тень чуть переместилась к угасавшему камину, и на фоне тусклого сияния я увидел перед собой парившую в воздухе фигуру маленькой девочки — хрупкую и легкую, как лист серебристой березы, как призрачный шлейф вечернего облачка.<br />Как ни странно, наиболее отчетливо я разглядел ее платье из какой-то серебристой ткани. Лица девочки я вообще не рассмотрел, однако утром мог поклясться, что видел его, и прекрасно помнил огромные черные, широко распахнутые глаза и маленький рот, чуть приоткрытый в застенчивой улыбке. И, кроме всего прочего, я помнил запечатленное на детском лице выражение страха, удивления и беззащитности, взывавшее о добром участии.<br />3<br />После той ночи стремительное развитие событий очень скоро привело к маленькой развязке.<br />Я не очень впечатлительный человек и нисколько не разделяю современного поголовного увлечения духами и призраками. С той поры я никогда не видел — и не воображал, что вижу, — никаких явлений из разряда сверхъестественных. Но я никогда не встречал ни в ком и столь отчаянной тоски по дружбе и пониманию. А ведь, наверное, мы не получаем каких-то благ в этой жизни не оттого, что недостаточно сильно желаем их? Так или иначе, я знал наверняка, что в этом случае имею дело с крепкой привязанностью, которая родилась из нужды куда более острой, чем моя. Внезапно я проникся наисильнейшим и совершенно беспричинным отвращением к жившим в доме детям. Я чувствовал себя так, словно нашел в заброшенном уголке старого дома какого-то ребенка, по рассеянности забытого здесь прежними жильцами и страшно напуганного шумным весельем и жестоким эгоизмом новых обитателей.<br />В течение следующей недели моя маленькая подруга внешне никак не обнаруживала своего присутствия, но я знал о ее постоянном пребывании в моей спальне так же определенно, как знал о наличии там своей одежды и кресла, на котором обычно сидел.<br />Пришла пора возвращаться в Лондон, но я не мог никуда уехать. Всех подряд я расспрашивал о легендах и историях, связанных со старым домом, но ни в одной из них не встретил упоминания о маленькой девочке. Каждое утро я с нетерпением дожидался часа, когда смогу уединиться в своей комнате перед обедом, ибо в это время суток сильнее всего ощущал окружавшую меня атмосферу любви и нежности. Иногда я просыпался среди ночи и сознавал близость своей незримой подруги, но, как уже было сказано, никогда ничего не видел.<br />Однажды вечером старшие дети получили разрешение лечь спать попозже: праздновался чей-то день рождения. Дом казался битком набитым гостями, и присутствие среди них детей привело после обеда к буйному разгулу веселья. Нам вменялось в обязанность играть в прятки и заниматься переодеваниями. По крайней мере, никто не мог рассчитывать в ту ночь на уединение. По словам миссис Болдуин, все мы должны были снова стать на десять лет моложе. Я не имел ни малейшего желания становиться на десять лет моложе, но оказался вдруг втянутым в общую игру и исключительно из соображений самозащиты вынужден был бегать взад-вперед по коридорам и прятаться за дверьми. Шум стоял страшный, и он становился все громче и громче. Младшие дети повыскакивали из постелей и принялись носиться по всему дому. Кто-то беспрерывно гудел в автомобильный рожок. Кто-то завел граммофон.<br />Внезапно мне все это смертельно надоело. Я скрылся в свою комнату, зажег одну свечу и запер дверь. Едва я успел сесть в кресло, как понял, что поблизости появилась моя маленькая подруга. Она стояла у кровати и смотрела на меня расширенными от ужаса глазами. Никогда прежде не доводилось мне видеть до такой степени напуганное существо. Узкая грудь девочки тяжело и часто вздымалась под серебристым платьем, светлые волосы были беспорядочно рассыпаны по плечам, маленькие ручки судорожно стиснуты. В следующий миг раздались громкие удары в дверь, в коридоре послышались крики детей, требовавших впустить их в спальню, многоголосый шум и смех. Маленькая фигурка зашевелилась, и затем — как объяснить вам это? — я осознал необходимость защитить и успокоить кого-то. Я ничего не видел и ничего не ощущал физически, однако ободряюще бормотал:<br />— Ну-ну, не обращай внимания. Они не войдут сюда. Я позабочусь о том, чтобы никто не тронул тебя. Я понимаю. Я все понимаю.<br />Не знаю, долго ли я сидел так. Шум постепенно стих в глубине дома. Изредка до моей комнаты доносились приглушенные расстоянием голоса, затем смолкли и они. Дом погрузился в сон. Кажется, всю ночь напролет я просидел так, успокаивая и утешая свою маленькую подругу — и сам находя утешение в ее близости.<br />Едва ли в этой истории можно отделить реальное от воображаемого; однако, мне кажется, я понял тогда, что девочка эта очень любила старый дом и до последней возможности оставалась там. Но в конце концов ее выжили оттуда, и она приходила в ту ночь попрощаться не только со мной, но и со всем, что было ей дорого в этом мире и в следующем.<br />Не знаю, так это на самом деле или нет: я ничего не могу утверждать под присягой. Но я точно знаю одно: горькое чувство утраты, связанное со смертью Бонда, после той ночи покинуло меня и больше никогда не возвращалось. А может, я пытаюсь доказать сам себе, что через дружбу и любовь того ребенка я почувствовал и близость своего умершего друга? Опять-таки не знаю. Лишь в одном я теперь уверен: сильную любовь смерть уничтожить не в силах. Пусть эта мысль представляется вам банальной — она перестанет казаться таковой, когда вы придете к ней сами, через собственный жизненный опыт.<br />Для осознания этой истины мне раз и навсегда хватило того мгновения, когда в освещенной огнем камина комнате я почувствовал, как некое потустороннее сердце бьется в такт моему.<br />И еще одно. На следующий день я уехал в Лондон, и моя жена была безмерно рада увидеть меня совершенно оправившимся и, по ее словам, счастливым как никогда прежде.<br />Двумя днями позже я получил от миссис Болдуин посылку. В приложенной к ней записке говорилось:<br />«Должно быть, вы случайно оставили эту вещь у нас. Ее нашли в маленьком ящичке вашего туалетного столика».<br />Я вскрыл посылку и обнаружил там завернутую в голубой шелковый платочек длинную и узкую деревянную коробочку. Крышка ее откинулась очень легко, и под ней я увидел старинную деревянную куклу, раскрашенную красками и наряженную, как мне показалось, по моде времен королевы Анны.[372 - Анна Стюарт (1665–1714) правила Англией с 1702-го по 1714 г.] Туалет куклы был продуман в мельчайших подробностях — вплоть до миниатюрных туфелек и крохотных серых перчаток. К подолу шелковой юбочки с изнаночной стороны была пришита узкая тесемка, на которой я обнаружил едва различимую надпись: «Энн Трелони, 1710».<br />The Little Ghost, 1922<br />перевод М. Куренной</span></p> <p>Теги: готические рассказы,маленькое привидение</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Wed, 12 Aug 2020 19:58:40 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=409#p409 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=408#p408 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Антикварная лавка на углу</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/565119.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t565119.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t565119.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Душеприказчикам Питера Вуда не составило ни малейшего труда разобраться в его делах. Все было в идеальном порядке. Его аккуратно разобранный письменный стол преподнес им только один сюрприз — запечатанный конверт, на котором было написано: «Не желая, чтобы меня беспокоили члены разнообразных ученых обществ, которые преследуют самые благие цели, я всю жизнь хранил этот эпизод в тайне, но после моей смерти с ним могут познакомиться все, кто пожелает, — я не выдумал в этой истории ни одного слова».<br />Судя по дате, Питер Вуд изложил ее за три года до смерти. Вот что он написал:<br />Я давно задумал рассказать об удивительном событии, которое произошло со мной в юности. Не буду пытаться анализировать его природу, не стану посягать на какие бы то ни было заключения. Я просто опишу несколько эпизодов — так, как они запечатлелись в моем сознании.<br />Вскоре после того, как я вступил в коллегию адвокатов, я возвращался однажды вечером в весьма унылом настроении к себе в меблированные комнаты, мечтая о театре, на который у меня не было денег, и вдруг увидел ярко освещенную витрину. Я большой любитель старины, хоть и не знаток, а тут еще надо мной дамокловым мечом висел свадебный подарок другу, и я без колебаний толкнул дверь, весело звякнул колокольчик, возвестив о моем появлении, и я оказался в большом помещении, битком набитом всякими старинными предметами, как и подобает антикварному магазину. Чего тут только не было — разрозненные рыцарские доспехи, оловянные призовые кубки, темные кривые зеркала, церковная утварь, натюрморты с букетами засушенных цветов, медные чайники, кресла, столы, комоды, подсвечники. Такой разномастный хлам обычно бывает покрыт толстым слоем пыли, вокруг унылое запустение, но здесь ничего похожего. Лавка ярко освещена, в камине трещат поленья, пляшет высокое пламя. Тепло, уютно. До чего же приятно было оказаться здесь после промозглого уличного холода.<br />Навстречу мне поднялись молодая женщина и девочка — явно сестры, уж очень они были похожи. Энергичные, жизнерадостные, в нарядных платьях — в антикварных лавках сидят совсем не такие продавцы. Этим скорее место в цветочном магазине.<br />«Вот умницы, какая у них тут чистота», — подумал я, здороваясь с барышнями.<br />Как приятно было смотреть на их цветущие, улыбающиеся лица; они излучали доброжелательность, ясность и покой, старшая сестра повела меня по залу, показывая собранные здесь в огромном количестве сокровища, и, при всей ее милой любезности, при всей образованности и глубоких познаниях, у меня сложилось впечатление, что ей решительно все равно, куплю я что-нибудь или нет. Она скорее напоминала экскурсовода, а не продавца.<br />Увидев великолепное посеребренное блюдо, цена которого оказалась весьма умеренной, я решил, что лучшего свадебного подарка и не найти. Младшая тотчас же ловко завернула блюдо. Я объяснил старшей, что у меня не хватает наличных, не согласится ли она принять чек.<br />— Конечно. — Она поставила передо мной чернильницу и положила ручку. — Выпишите на «Антикварную Лавку На Углу».<br />И вот надо уходить от них, возвращаться в желтый туман, до чего же не хотелось!<br />— До свидания, сэр. Заходите, всегда рады видеть вас, — прозвучал приветливый голосок барышни, такой милый, что мне показалось, будто мы с ней старые добрые друзья.<br />Неделю спустя я возвращался домой на редкость холодным зимним вечером — мелкий колючий снег больно сек лицо, пронизывающий ветер сбивал с ног, и вдруг мне вспомнилось гостеприимное тепло «Антикварной Лавки На Углу», меня потянуло снова туда заглянуть. Вот наконец и улица, где находится лавка, вот угол — да, тот самый угол. Но какая досада, я и сам не ожидал, что так огорчусь, увидев здание со слепыми окнами и висящую на дверной ручке картонную табличку с надписью «ЗАКРЫТО».<br />Из-за угла с визгом вырвался злобный порыв ветра, стал больно хлестать мокрыми полами брюк по иззябшим ногам. А я-то, я-то мечтал о тепле ярко освещенного магазинчика, какая незадача! Я с детским упрямством взялся за ручку и стал дергать ее, хоть и понимал, что дверь, конечно же, заперта. К моему удивлению, я почувствовал, что ручка поворачивается, но вовсе не от моего усилия. Дверь отворилась изнутри, и я оказался лицом к лицу с древним высохшим старичком. Рассмотреть его в темноте было довольно трудно.<br />— Входите, сэр, прошу вас, — раздался ласковый дребезжащий голос. Впереди послышались тихие шаркающие старческие шаги.<br />Как все здесь изменилось, неужели это та же самая лавка? Наверное, не работает электричество, подумал я. Две оплывшие свечи не могли разогнать тьму огромной комнаты, в их тусклом колеблющемся свете глыбами мрачно громоздилась мебель, когда-то так весело освещенная, сейчас она зловеще высилась, окутанная призрачными фантасмагорическими тенями. Огня в камине не было, лишь несколько дотлевающих янтарных угольков свидетельствовали о том, что его недавно топили. Больше никаких доказательств тому не было, ибо я в жизни не испытывал такого мертвящего холода. Сказать, что я промерз до костей, значит ничего не сказать. Я с сожалением вспомнил улицу — там колючий, пронизывающий ветер хотя бы бодрил и гнал скорее домой. Если в прошлый раз здесь царили уют и гостеприимство, то сегодня все потонуло во враждебном сумраке. Меня охватило непреодолимое желание тотчас же уйти, но что это? Темнота в лавке уже не столь густая, старик ходит по ней и всюду зажигает свечи.<br />— Что вам угодно посмотреть, сэр? — проговорил он своим старческим голосом, приближаясь ко мне с горящей свечой в руке.<br />Теперь я мог рассмотреть его более ясно — он произвел на меня поистине удивительное впечатление. В мыслях мелькнуло — «Рембрандтовский портрет». Кто еще мог положить столь необыкновенные тени на это иссушенное временем лицо? «Изможденный» — как часто мы произносим это слово, не вдумываясь в его смысл. Я понял, что оно значит, когда вгляделся в истаявшее лицо старика. Пергаментная кожа, в чертах глубокая покорность, глаза — точно потухшая зола, только в глубине глухо дотлевает что-то, словно не смея погаснуть. А уж как худ, хрупок, тщедушен!<br />«Прах и пепел… прах и пепел…»[384 - «Прах и пепел…» — Ср.: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в надежде на воскресение к жизни вечной во Христе Иисусе» — слова из «Книги общего молитвословия», произносимые лютеранским священником на церемонии погребения.] — пронеслось у меня в голове.<br />Вы, вероятно, помните, что, когда я в первый раз оказался здесь, меня привела в восторг необычная чистота магазинчика. Мелькнула фантастическая мысль, что старик этот слеплен из пыли, которая собирается в таких лавках. Он казался совершенно бестелесным, словно облачко пыли, дотронься до него или дунь — и облачко рассеется.<br />Какого странного старика держат в услужении эти пышущие здоровьем и явно состоятельные барышни! «Наверное, он прослужил у них много лет… может быть, и всю жизнь, — подумал я, — и теперь они не расстаются с ним из милосердия».<br />— Угодно посмотреть что-нибудь, сэр? — повторил старик. Его голос был тоже эфемерным, как будто шелестела паутинка, но при этом ощущалась в нем странная настойчивая мольба, а меркнущие глаза впились в меня с болезненным отчаянием.<br />Мне хотелось уйти. Уйти как можно скорее. Общество несчастного старика угнетало меня, на душе было невыносимо тяжко, но почему-то, вопреки собственной воле, я пробормотал: «Спасибо, я, пожалуй, посмотрю», и побрел за дряхлым моим проводником, рассеянно бросая взгляд то на один предмет, то на другой, когда он на миг попадал в дрожащее пламя его свечи.<br />Могильный холод, тишина, которую нарушало лишь усталое шарканье его ковровых туфель… Я чувствовал, что нервы вот-вот сдадут.<br />— До чего же собачий холод сегодня, — наконец рискнул я заметить.<br />— Холод, говорите? Да, да, вы правы, ужасный холод. — В его бесцветном голосе угадывалась отрешенность существа, постигшего сокровенные глубины знаний.<br />— И давно вы здесь служите? — спросил я, без всякого интереса, разглядывая старинную кровать с пологом на четырех столбиках.<br />— Давно, очень давно. — Ответ прошелестел тихо, как вздох.<br />И вдруг Время представилось мне не в образе отдельных дней, недель, месяцев, лет, а чем-то безбрежным, неизмеримым. Дряхлость старика и его скорбный вид раздражали меня, я чувствовал, что необъяснимым образом поддаюсь его унынию.<br />— Так давно, что и сами забыли — сколько лет? — спросил я, стараясь говорить развязно. — Надо думать, вам скоро пенсия выйдет? — Тут я даже подпустил насмешку. Он ничего не ответил.<br />Мы молча пересекли лавку.<br />— Вот забавная вещица, взгляните, — сказал мой спутник и взял с полки, где стояло множество маленьких фигурок, уродца-лягушку. Лягушка была выточена из камня, напоминающего нефрит; меня удивила примитивная работа, и я взял ее из рук старика. Боже мой, какая же она была холодная!<br />— Забавная штучка, — сказал я. — Сколько она стоит?<br />— Полкроны, сэр, — прошелестел старик, глядя мне в лицо. Голос его был едва слышен — мне представился хоровод пляшущих пылинок, — однако в глазах явно светилось оживление.<br />— Всего-то? Ну, полкроны я наскребу, — сказал я. — Не трудитесь заворачивать, я положу старушку-квакушку в карман. Значит, полкроны? Вот, пожалуйста.<br />Передавая старику монету, я нечаянно коснулся его раскрытой ладони. И чуть не отскочил. Я уже сказал, что лягушка обожгла меня холодом, но по сравнению с его ледяной пергаментной рукой показалась мне чуть ли не теплой. Это могильное прикосновение невозможно описать. «Бедняга, — подумал я. — Один, в пустой выстывшей лавке. Барышни на вид такие славные, а о старике совсем не заботятся».<br />— До свидания, — сказал я.<br />— До свидания, сэр. Благодарю вас, сэр, — отозвался слабый старческий голос. И он закрыл за мной дверь.<br />Вокруг меня закружилась метель, но, пройдя несколько шагов, я все же оглянулся и увидел за стеклом его силуэт — не человек, а освещенная свечой тень. Он стоял, прижавшись лицом к большому толстому стеклу. И я мысленно увидел его покорные угасшие глаза, они смотрят вслед удаляющемуся покупателю.<br />Почему-то я весь вечер не мог отвязаться от мыслей о старике из лавки. А когда лег, то долго не мог заснуть, передо мной все стояло изрезанное морщинами древнее лицо с огромными глазами, постигшими тайные глубины знаний, они были похожи на мертвые планеты и упорно глядели на меня, в их взгляде мне чудился вопрос. Да, мой странный нынешний знакомец почему-то растревожил меня, и когда я наконец заснул, он проник в мои сны и снился чуть ли не до утра.<br />Меня переполняла жалость к нему — до чего же он стар и слаб, и во сне я все уговаривал его отдохнуть: ему надо лечь и хорошенько отдохнуть. Но едва мне удавалось уложить дряхлого старичка на кровать с балдахином на четырех столбиках, которую я видел в лавке, — только во сне она была больше похожа на могилу, а парчовое покрывало все превращалось в комья глины, — как он выскальзывал из моих рук и семенил прочь по лавке. Я бросался вслед по нескончаемым проходам среди зловещих нагромождений мебели, но ему все равно удавалось улизнуть, а лавка меж тем раздвигалась, ширилась, вот стены исчезли вовсе, и я оказался в какой-то бессолнечной, безвоздушной бесконечности, где и рухнул задыхаясь, в полном изнеможении на могилу под балдахином на четырех столбиках.<br />Утром меня срочно вызвали к заболевшей матери, и в волнениях и хлопотах недели, которую я провел подле нее, эпизод, произошедший в антикварной лавке на углу, совершенно изгладился у меня из памяти. Наконец доктор объявил, что больная вне опасности, и я вернулся в свои унылые меблированные комнаты. Однажды я сидел и мрачно подсчитывал свои расходы, ломая голову, где взять денег, чтобы заплатить хозяйке за следующие три месяца, и тут — вот приятный сюрприз! — ко мне заглянул мой школьный друг, — сказать правду, у меня в то время больше и не было друзей в Лондоне. Служил он в салоне одного из лучших антикваров-аукционистов.<br />Мы поболтали немного, потом он встал, ища спички. Я сидел к нему спиной. Он чиркнул спичкой и стал с наслаждением раскуривать трубку. И вдруг воскликнул:<br />— Ба! Откуда у тебя эта вещица?<br />Я обернулся и увидел, что он буквально впился взглядом в ту самую забавную лягушку, которую я купил в лавке несколько дней назад, поставил на каминную полку и напрочь забыл о ее существовании.<br />Мой друг стоял под лампой и внимательнейшим образом рассматривал фигурку сквозь маленькую лупу, у него даже руки дрожали от волнения.<br />— Откуда она у тебя? — повторил он, — Ты хоть представляешь себе, что это такое?<br />Я коротко рассказал ему историю того вечера — не уходить же было из лавки с пустыми руками, вот я и купил за полкроны эту лягушку.<br />— За полкроны?! — ахнул он. — Жизнью клясться не буду, но, по-моему, на тебя свалилось богатство, такое только в сказках бывает. Или я полный профан, или эта нефритовая поделка относится к временам династии Цзинь.[385 - Династия Цзинь правила в Древнем Китае с 265 по 420 г.]<br />Каюсь в своем невежестве: его слова для меня ровным счетом ничего не значили.<br />— Ты хочешь сказать, эта вещица ценная?<br />— Ценная? Вернее будет сказать — бесценная! Послушай, — воодушевился мой друг, — поручи это дело мне, идет? Я отнесу лягушку к нам в салон, поглядим, чего она стоит. Сегодня у нас понедельник. В четверг я постараюсь выставить ее на аукцион.<br />Я доверял моему другу, как себе, и охотно согласился на его предложение. Он бережно упаковал лягушку в вату, и мы простились.<br />В пятницу утром я пережил величайшее потрясение. Это потрясение оказалось из разряда приятных, и можете мне поверить, что, когда я вскрыл один-единственный конверт, который лежал на моем не слишком-то чистом подносе с завтраком, комната закружилась у меня перед глазами и довольно долго не могла остановиться. В конверте лежало извещение от владельцев антикварного салона братьев Спэнк: «Сообщаем Вам, что нефритовая фигурка периода династии Цзинь продана за 2000 фунтов стерлингов. За вычетом 10 % комиссионных Вам надлежит получить 1800 фунтов стерлингов», и там же, аккуратно сложенный, лежал чек, выписанный салоном братьев Спэнк на имя Питера Вуда, эсквайра, и обозначена сумма: 1800 фунтов стерлингов.<br />Я словно в столбняк впал. Конечно, мой друг ободрил меня, у меня появилась надежда, что с помощью этой случайной покупки я заплачу хозяйке за следующие три месяца, ну, если уж очень повезет — может быть, даже рассчитаюсь за год, но кто мог подумать о столь баснословной сумме? Неужели это правда? Может быть, друг просто сыграл со мной недобрую шутку? Наверняка. Прошу прощения за банальную фразу, но в жизни так не бывает.<br />Голова у меня продолжала кружиться, и все же я позвонил другу. Голос его звучал как обычно, он от души поздравил меня с удачей, и я наконец-то поверил, что мое несметное богатство — явь. Стало быть, это все не шутка, не сон. На моем банковском счету не значился ни один пенс, да вдобавок был долг в размере 20 фунтов, у меня нет никаких ценных бумаг, кроме акций на сумму в сто пятьдесят фунтов, и вдруг — какое чудо! — по счастливой случайности я сделался обладателем листка бумаги, который можно обменять на тысячу восемьсот золотых соверенов! Нет, это еще надо понять, осмыслить, взять в толк. Я сел. Как ни взволнован я был, как ни метались мысли, одно было несомненно. Я не могу воспользоваться в своих корыстных целях невежеством барышень и неосведомленностью их древнего слуги. Я не имею права принять этот сказочный дар Судьбы только потому, что мне продали сокровище за полкроны.<br />Нужно непременно вернуть хотя бы половину суммы моим ничего не подозревающим благодетелям. Иначе я буду мучиться, что ограбил их, проник тайком ночью в лавку как вор и украл лягушку. Я вспомнил милые, доверчивые лица сестер. Поражу их удивительной новостью, то-то будет радости! Я чуть не кинулся прямо к ним, но у меня в тот день, как назло, слушалось дело в суде, пришлось тащиться в Темпл.[386 - Темпл — название двух из четырех лондонских «Судебных иннов» (корпораций барристеров); построены на месте, где в XII–XIV вв. жили рыцари-тамплиеры] Подтвердив своей подписью правильность чека салона братьев Спэнк, я адресовал его своему банкиру, потом открыл свою чековую книжку и выписал 200 фунтов стерлингов на «Антикварную Лавку На Углу». Чек я положил в карман, решив заглянуть в нее вечером, когда буду возвращаться домой.<br />Освободился я в Доме правосудия поздно, и когда приблизился к лавке, то не очень удивился, хотя и огорчился, увидев, что она опять закрыта — на двери висела табличка. Может быть, старик слуга еще здесь, но что мне от него толку? Мне нужна его хозяйка. И, решив отложить визит на завтра, я мысленно заспешил домой, как будто меня там ждали, но дверь вдруг отворилась, и на пороге, вглядываясь в темноту, показался старик слуга.<br />— Вам что-то угодно, сэр?<br />Голос прозвучал еще более эфемерно, чем в прошлый раз. Я неожиданно понял, что все это время страшился встречи с ним, но какая-то неодолимая сила тянула меня зайти. Внутри было так же мрачно и холодно, как в прошлый раз. Меня начала колотить дрожь. Горело несколько свечей, явно только что зажженных, в их тусклом свете я увидел, что старик не отрывает от меня вопрошающих глаз. Боже мой, какое у него лицо! Глухая, непроницаемая тайна. В жизни не встречал существа столь странного, столь фантасмагорического. Неудивительно, что он мне всю ночь снился. И зачем только он открыл мне дверь?<br />— Желаете посмотреть что-нибудь, сэр? — прошелестел его голос.<br />— Нет, благодарю. Я пришел по поводу той фигурки, которую вы мне в прошлый раз продали. Представляете, оказывается, это необыкновенно дорогая вещь. Передайте, пожалуйста, вашей хозяйке, что завтра я приду и заплачу за нее достойную цену.<br />На лице старика расцвела чудесная улыбка. Я говорю «улыбка», потому что мне трудно найти слово, каким можно было бы описать красоту, непостижимым образом преобразившую это древнее лицо. Какое благородное торжество озарило его, какая глубокая радость! Казалось, выглянуло солнце и прямо на глазах растопило снег. Никогда в жизни мне не доводилось видеть, как сквозь окаменевший лик скорби пробивается сияние надежды. Мне начало открываться, что такое истинная красота. Не могу описать, какое впечатление произвело на меня это преобразившееся лицо. Это был миг высшей полноты чувств. Время остановилось, я постиг многое из того, что было неведомо мне раньше. Но вдруг тишину лавки нарушили сипящие звуки — это готовились бить старинные часы. Я повернул голову и увидел одно из чудес, сотворенных мастерами Средних веков, — нюрнбергские напольные часы. Из дверки под затейливо расписанным циферблатом выплыли причудливые фигурки, один из кавалеров стал звонить в колокол, другие грациозно кланялись в менуэте. Я был поглощен прелестным зрелищем. Но вот последние звуки замерли в тишине, и лишь тогда я повернулся к старику.<br />Старик исчез. Я был в лавке один. Странно, почему он бросил меня? Я стал искать его, оглядывая большое помещение лавки. И опять удивился: я-то думал, что камин давно потух, а он возьми да разгорись ярким пламенем, в лавке сразу стало весело и уютно. Но ни огонь камина, ни свет свечей не помогли мне найти старика. Как сквозь землю провалился.<br />— Послушайте! Где вы? — неуверенно позвал я.<br />Никто не отозвался. Ни звука, лишь громко тикают часы да деловито потрескивают поленья в камине. Я обошел лавку. Заглянул даже в кровать под балдахином, которая снилась мне в ту ночь во сне. За помещением лавки находилась еще одна комната, поменьше, и я, схватив свечу, решил исследовать ее. В дальнем углу обнаружилась лестница, которая, судя по всему, вела на галерею, окружающую комнату. Наверное, старик наверху, в какой-нибудь каморке. Пойду-ка я за ним. Я кое-как добрел до лестницы и стал подниматься, но ступеньки громко скрипели под ногами, казалось, они вот-вот проломятся; свеча погасла, лицо облепила паутина. Все это не слишком вдохновляло. Я остановился.<br />В конце концов, чего я так стараюсь? Если старику сторожу угодно прятаться — бог с ним. Я сказал ему все, что надо. Пойду теперь домой. Но когда я вернулся в главное помещение лавки, там было удивительно уютно и тепло. Почему оно раньше казалось мне мрачным и зловещим? До чего же не хочется уходить отсюда! Меня так и тянуло вернуться. Увидеть бы еще раз эту удивительную улыбку! Милый, славный чудак! А я-то его боялся, вот глупость!<br />В субботу я прямо с утра отправился в антикварную лавку, радостно предвкушая, как сердечно встретят меня благодарные сестры. Звякнул колокольчик на двери, возвестив о моем появлении. Сестры, деловито обметающие пыль со своих сокровищ, удивленно повернули головы — что это за ранний посетитель у них. Узнав меня, они, к моему недоумению, поклонились любезно, но сдержанно, как будто я был всего лишь случайный знакомый.<br />Мы все стали участниками чуда, и вдруг такой прием. Нет, конечно, они еще не знают об удивительном событии, и когда я сказал: «Я принес вам чек!», то сразу понял, что так оно и есть. Барышни широко открытыми глазами глядели на меня.<br />— Чек? — повторила старшая сестра. — Какой чек?<br />— За нефритовую лягушку, которую купил несколько дней назад.<br />— Лягушку? Разве вы покупали лягушку? Я помню только посеребренное блюдо.<br />Оказывается, они ровным счетом ничего не знают, — не знают, что я был в их лавке еще два раза! Я подробно рассказал им эту удивительную историю. Сестры были потрясены, особенно старшая.<br />— Не понимаю, ничего не понимаю! — твердила она. — Холмс не имеет права никого впускать сюда в наше отсутствие и уж тем более что-то продавать. Он выполняет обязанности сторожа в те вечера, когда мы уходим домой рано, и остается совсем недолго, пока полицейский патруль не начнет ночной обход. Не могу поверить, что он впустил вас в лавку, что-то продал, а нам ничего не сказал. Это совершенно исключено! Который был час?<br />— Помнится, около семи, — ответил я.<br />— Обычно он уходит около половины седьмого, — заметила старшая сестра. — Но, наверное, полицейские в тот вечер задержались.<br />— А вчера я заходил еще позже.<br />— Как, вы и вчера у нас были?<br />Я рассказал ей о моем вчерашнем визите, о вести, которую просил сторожа передать им.<br />— Невероятно! — воскликнула она. — У меня голова идет кругом; но пусть он все сам нам объяснит, он будет здесь с минуты на минуту. Он приходит по утрам мести полы.<br />При мысли, что сейчас я снова увижу этого необыкновенного человека, меня охватило радостное волнение. Интересно, как он выглядит при ярком дневном свете? Улыбнется ли мне еще раз?<br />— Он ведь очень старенький, совсем древний? — осторожно спросил я.<br />— Старенький? Да, лет ему немало; но работа здесь очень легкая. Такой честный, порядочный, не могу себе представить, чтобы он что-то делал тайком и обманывал меня. Боюсь, мы в последнее время слишком небрежно ведем учет. Неужели он продает разные мелочи и берет деньги себе? Нет, быть того не может! Кстати, вы не помните, где была эта лягушка?<br />Я указал на полку, с которой сторож взял нефритовую фигурку.<br />— Вот в этой партии? Я ее купила совсем недавно буквально за гроши и еще не успела разобрать. Но никакой лягушки я не помню. Удивительно странное происшествие!<br />Зазвонил телефон. Она сняла трубку.<br />— Алло! Слушаю. Да, это мисс Уилтон. Ради бога, миссис Холмс, что случилось? — Она напряженно слушала, потом ахнула: — Умер? Он умер? Как, отчего? Боже мой, какое несчастье!<br />Она произнесла еще несколько фраз, положила трубку и подняла на нас залитые слезами глаза.<br />— Это ужасно. Наш бедный Холмс умер. Вчера вечером, когда он пришел домой, он жаловался на сердце, а на рассвете умер. Разрыв сердца. Никто и не знал, что он так сильно болен. Несчастная миссис Холмс! Каково ей сейчас? Надо скорее идти к ней!<br />Сестры были очень огорчены, и я счел, что мне следует их оставить; прощаясь, я сказал, что в скором времени зайду снова. Этот удивительный старик неотступно преследовал мое воображение, и сейчас известие о его неожиданной смерти глубоко ранило меня. Как странно: ведь я — последний, кто с ним разговаривал, не считая жены. Без сомнения, первые приступы рокового недуга начались как раз в то время, когда пришел я, потому-то он и исчез так неожиданно, не сказав мне ни слова. Неужели Смерть уже осенила его душу? Иначе как объяснить его улыбку, сияющую неземной радостью? Значит, он уже прозревал высший непостижимый покой?<br />Назавтра я снова пришел в антикварную лавку. Рассказал сестрам историю с лягушкой во всех подробностях и положил на стол чек, который выписал еще три дня назад. Но тут я встретил неожиданное сопротивление. Сестры ни в коем случае не хотели брать деньги. Вся сумма принадлежит мне, заявили они, им деньги совершенно не нужны.<br />— Видите ли, мой отец был просто гений в своем деле, он никогда не ошибался и очень скоро нажил приличное состояние, — стала рассказывать мисс Уилтон. — Когда он состарился и ему стало трудно вести дела, мы решили не закрывать лавку из уважения к его прошлым трудам и чтобы не сидеть сложа руки; лавка для нас развлечение, а не источник доходов.<br />Наконец мне все-таки удалось уговорить их взять деньги — их можно истратить на какое-нибудь доброе дело, ведь они занимаются благотворительностью. У меня прямо камень с души свалился, когда они согласились.<br />Нас свел странный эпизод с лягушкой, пока же мы препирались из-за чека, то совсем расположились друг к другу. Я стал частенько к ним захаживать по дороге домой. Не скрою: меня очень привлекало общество обаятельных жизнерадостных барышень, я чувствовал себя легко и непринужденно, будто знал их всю жизнь. Я никак не мог забыть их старика сторожа и часто принимался расспрашивать сестер о бедняге, но ничего хоть сколько-нибудь интересного я от них не добился. Они неизменно твердили, что он был ужасно славный и ужасно добрый и всю жизнь, сколько они себя помнят, служил у отца. О лягушке, которую он мне продал, выяснить ничего не удалось. Вдову им, естественно, расспрашивать не хотелось.<br />Однажды вечером, когда мы со старшей сестрой пили чай в комнате за лавкой, я стал листать альбом с фотографиями. И вдруг увидел лицо, удивительно похожее на старика сторожа. Да, это он, те же резкие, выразительные черты; но, судя по всему, фотография была снята много лет назад. Он был уже немолод, но еще далек от той старческой пергаментной изможденности, которая врезалась мне в душу. Какие необыкновенные глаза! Нет, без сомнения, это был человек замечательный. Я внимательно разглядывал выцветшую фотографию.<br />— Как прекрасно получился на этом снимке бедняга Холмс! — заметил я.<br />— Холмс? А я и не знала, что здесь есть его фотография, — отозвалась мисс Уилтон. — Покажите.<br />Я подошел к ней с открытым альбомом, но тут в комнату заглянула младшая сестричка.<br />— А я в кино, — весело сообщила она, — Только что звонил папа, сказал, он будет здесь через четверть часа, хочет посмотреть буфет в стиле Томаса Шератона.<br />— Хорошо. Я буду здесь, мне очень интересно его мнение, — сказала мисс Уилтон, беря альбом у меня из рук. На той странице, которую я открыл, было несколько фотографий.<br />— Где же Холмс? — спросила она. — Его здесь нет.<br />Я показал ей фотографию.<br />— Господь с вами! — воскликнула она, — Это же мой отец!<br />Я ахнул.<br />— Ваш отец?<br />— Да. У них с Холмсом не было ни малейшего сходства. Когда Холмс впустил вас, в лавке, наверно, было совсем темно!<br />— Да, вы правы, здесь было действительно довольно темно, — подтвердил я, стараясь выиграть время, а сам думал: нет, погодите, что-то тут не так. Не мог я до такой степени обознаться, хоть бы и в темноте. У меня не было ни малейших сомнений: я держу в руках фотографию именно того человека, которого принял когда-то за сторожа.<br />Странная, непостижимая история!<br />Значит, это их отец? Почему он остался в лавке тайком от дочерей и почему… почему, ради всего святого — объясните мне: почему скрыл от них, что продал мне лягушку? Почему, когда выяснилась истинная — баснословная — цена лягушки, оставил дочерей в убеждении, что продал ее мне покойный Холмс?<br />Может быть, ему было стыдно признаться, что он проглядел шедевр? А может быть, дочери ничего ему не сказали, желая оставить себе неожиданно свалившееся богатство? Видимо, я столкнулся с какой-то глухой семейной тайной. Что ж, если отец решил скрыть свой поступок, мне уж тем более не следует разглашать его. Чутье подсказывало мне, что надо молчать. Младшая сестра сказала, что отец скоро придет. Интересно, узнает он меня?<br />— Да, замечательное лицо, — повторил я, твердо решив не обнаруживать своих подозрений.<br />— Правда? Вы тоже так считаете? — Она радостно вспыхнула. — Такое проницательное и мужественное. Я хорошо помню, когда он снялся на эту фотографию, — незадолго до того, как началось его увлечение религией. — Она произнесла эти слова так, будто считала увлечение религией тяжкой болезнью.<br />— Он что, вдруг страстно ею увлекся?<br />— Да, — нехотя подтвердила она. — Бедный папа! Подружился с каким-то священником, и его словно подменили. Стал совсем другим человеком.<br />Голос ее дрогнул, и я догадался — она уверена, что рассудок отца помрачился. Не в этом ли разгадка тайны? Оба раза, что мы встречались, он вел себя столь странно, что действительно производил впечатление помешанного.<br />— Увлечение религией не принесло ему счастья? — отважился предположить я, потому что мне хотелось узнать как можно больше об этом необыкновенном человеке до того, как мы встретимся.<br />— Наоборот, произошло ужасное несчастье. — Глаза девушки наполнились слезами. — Видите ли… дело в том… — Она замялась, потом взглянула мне прямо в глаза и сказала решительно: — Я расскажу вам все, зачем скрывать? Не вижу смысла. Ведь я считаю вас истинным другом. Бедный папа терзался мыслью, что совершил тяжкий грех. Совесть его не знала покоя. Помните, я как-то сказала вам, что его буквально преследовала удача? Так вот, основу его состояния заложили три необыкновенно прибыльные сделки. С ним случилось то же, что с вами в нашей лавке, — потому-то я и решилась быть с вами откровенной. Такое странное совпадение. — Она умолкла.<br />— Прошу вас, продолжайте. — Я сгорал от нетерпения.<br />— Так вот, три раза в разное время он покупал за гроши вещи огромной ценности. Только, в отличие от вас, он это знал. И деньги, которые за них выручал, не были для него сюрпризом. И еще одно отличие от вас: ему и в голову не пришло вернуть часть денег людям, которые по неведению отдали сокровища за гроши. Да и много ли найдется комиссионеров, которые поступили бы иначе? — спросила она с вызовом. — Время шло, состояние отца удваивалось, утраивалось… И тут ему встретился этот священник, и у отца начался душевный разлад, может быть даже душевное расстройство. Он стал твердить, что он самый настоящий вор и что богатство наше нажито нечестным путем. Горько упрекал себя за то, что воспользовался невежеством тех людей и, по сути, ограбил их. К несчастью, ему удалось разузнать о судьбе тех, кого он называл своими жертвами. И надо же случиться такому горю, что все трое умерли в нищете. Отчаянию его не было границ. У двоих не было ни детей, ни родственников — во всяком случае, отцу не удалось их отыскать.<br />Сын третьей жертвы уехал в Америку, отец приложил много сил, чтобы это установить, однако в Америке молодой человек умер, не успев даже жениться. Увы, бедный мой папа не мог искупить свою вину. А он только одного и жаждал — искупления. Бедняга так страдал, что рассудок его, мне кажется, помутился. Он все глубже погружался в религию, им все более властно овладевала странная мысль, он был просто одержим ею — сейчас бы это назвали манией. «Если ты сам не в состоянии сделать доброе дело, — повторял он, — приложи все усилия, чтобы предоставить такую возможность другому. Направь его в нужную сторону. Каждый раз, творя грех, мы заново распинаем Христа Я совершил три тяжких проступка, и потому моим тщанием должно совершиться три добрых дела. Только так я смогу искупить мои преступления перед Господом, ибо я поистине преступник…» Напрасно мы спорили с ним, убеждая, что любой поступил бы на его месте так же. Он нас словно не слышал. «Каждый поступает так, как ему велит совесть. Я погрешил против совести, и теперь на мне грех», — скорбно повторял он. Он уже не мог ни о чем больше думать, ни о чем говорить. Настоящее помешательство на почве религии!<br />Он решил во что бы то ни стало найти трех честных людей, которые своими добрыми делами загладили бы боль, которую он причинил Господу, когда совершал свои преступления — иначе он свои прошлые поступки и не называл. И вот он стал предлагать покупателям сокровища в скромном, неприметном обличье за гроши. Бедный мой милый папа! Как он ликовал, когда молодой человек, купивший фарфоровую вазочку за пять шиллингов, узнал ее истинную цену — 500 фунтов стерлингов, принес обратно в лавку и сказал: «Простите, но вы, судя по всему, ошиблись». Так же, как вы, да благословит вас Бог!<br />Такой же случай повторился через пять лет, и как же он торжествовал! «Люди искупили два преступления» — он был в этом убежден. Потом несколько тягостных беспросветных лет — как же долго они тянулись! «Не знать мне покоя, пока не найду третьего», — твердил он. — Тут барышня заплакала и, закрыв лицо руками, прошептала: — Поздно, слишком поздно!<br />Звякнул дверной колокольчик.<br />— Представляю себе, как он страдал! — сказал я. — И как же мне повезло, что я оказался третьим, я так счастлив.<br />Она опустила руки и изумленно уставилась на меня.<br />— И еще я счастлив, что мы снова встретимся, — сказал я, слыша приближающиеся шаги.<br />— Снова встретитесь? — ошеломленно повторила она.<br />Шаги были уже совсем близко.<br />— Надеюсь, вы позволите мне остаться? Я слышал, как ваша сестра говорила вам, что он скоро будет.<br />— Ах вот оно что! — воскликнула она. — Это ее отец, а не мой! Мы с ней сводные сестры. А мой дорогой, любимый отец умер семь лет назад.<br /></span><br />As In A Glass Dimly, 1931</p> <p>Теги: готические рассказы,антикварная лавка на углу</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 07 Aug 2020 19:36:37 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=408#p408 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=407#p407 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Настоящий и поддельный<br /></strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/576105.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t576105.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t576105.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Уилл Масгрейв решил не встречать Рождество в одиночестве, однако очередной семейный праздник на юге Франции, с родителями и сестрами, тоже не входил в его планы. Что ни год, семейство Масгрейвов покидало свой дом в Нортумберленде и мигрировало на юг, и что ни год, Уилл целый месяц проводил с ними на Ривьере,[172 - Нортумберленд — графство на северо-востоке Англии.Ривьера — полоса побережья Средиземного моря от Канн во Франции до Специи в Италии.] пока окончательно не забыл, что такое настоящее английское Рождество. Наконец он взбунтовался: уезжать за границу как раз в то время, когда дома при теплой погоде можно охотиться, а в холода кататься на коньках? Никакая нужда, ни реальная, ни воображаемая, не заставляла его зимовать на юге. Хворей он не знал, на легкие ни разу в жизни не жаловался. Едва задует пронзительный восточный ветер, родители по самые уши укутывались в меха и начинали пересчитывать у себя во рту зубы, так как каждый ныл по-особому, отдельно от других, у стойкого же к непогоде Уилла только ярче вспыхивал румянец и блестели глаза. Решено, в Канны[173 - Канны — город на юге Франции, один из наиболее известных курортов Лазурного берега.] он не поедет, но будет до поры до времени помалкивать, чтобы не сердить отца с матерью и не разочаровывать сестер.<br />Ему ли не знать, как в письме к матушке объяснить свое дезертирство обстоятельствами столь необоримыми, что сыну Адама остается только покорно склонить голову. На это решение, несомненно, повлияли мысли об охоте или о катании на коньках (как уж распорядится судьба). Кроме того, Уилл с давних пор лелеял идею пригласить к себе двоих своих друзей по колледжу, Хью Армитиджа и Хорэса Лоли, и потому в письме содержалась просьба, чтобы им было разрешено вместе провести в Стоункрофте две недели; куратор, мол, положительно настаивал на том, что ему необходима небольшая разрядка.<br />— Дорогой мальчик, — ласково вздохнула матушка, прочитав это послание. — Надобно похвалить его в письме за твердость и решительность.<br />Мистер Масгрейв, однако, отозвался на слова супруги не кивком, а недоверчивым хмыканьем и добавил от себя:<br />— Да они там весь Стоункрофт с ног на голову перевернут без присмотра, эти три сорванца! К нашему приезду все лошади как пить дать охромеют.<br />Рождество Уилл Масгрейв встретил с Армитиджами, в их доме под Райпоном. На следующий день были устроены танцы, и он радовался так, как можно радоваться только в ранней юности, когда балы еще не приелись и кажется, всю жизнь бы прокружился в вальсе, обвив рукой талию хорошенькой партнерши. А еще через день Масгрейв с Армитиджем отправились в Стоункрофт, по пути подхватили Лоли и втроем добрались до места назначения поздно вечером, веселые, как птицы, и голодные как волки. После долгого путешествия в непогоду, под восточным ветром, загонявшим во все трещины и щели сухой, колючий снег, Стоункрофт показался им самым желанным и уютным убежищем на свете. Гостеприимно распахнутая парадная дверь вела в холл с дубовыми панелями, в камине весело пылал огонь, а света от ламп хватало, чтобы рассеять тени даже в самых дальних углах. Прямо на пороге, не дав друзьям времени отряхнуть пальто, Масгрейв расцеловал обоих под омелой, отчего жавшиеся к стенке слуги потихоньку захихикали.<br />— Вот бы на ваше место представительниц прекрасного пола, — проговорил он, со смехом отталкивая приятелей, — но раз повешена омела, грех ею не воспользоваться. Баркер, надеюсь, ужин уже ждет, причем горячий и основательный, а то мы в дороге так проголодались, что самим страшно. — И он повел друзей наверх, в их комнаты.<br />— Галерея — просто загляденье! — восхитился Лоли, когда приятели вошли в длинный широкий коридор с окнами и с множеством дверей, украшенный картинами и лепными арматурами.<br />— Да, она у нас в Стоункрофте особенная, — пояснил Масгрейв. — Тянется по всей длине дома от современного крыла до заднего, очень древнего — оно построено на фундаменте цистерцианского монастыря,[174 - Цистерцианцы — монашеский орден, ответвившийся в XI в. от бенедиктинского ордена, название происходит от монастыря Cistercium, основанного в 1098 г. св. Робертом. В эпоху своего процветания цистерцианцы занимали первое место среди всех орденов по богатству и влиянию на современников. Цистерцианцы носят в монастыре белое одеяние с черным наплечником, черный капюшон и черный шерстяной пояс.] который здесь некогда стоял. Ширины хватило бы для кареты с парой лошадей; можно сказать, это главный проезд в доме. При плохой погоде матушка прямо тут совершает моцион: наденет шляпку и воображает, будто прогуливается на свежем воздухе.<br />Внимание Армитиджа привлекли картины на стенах, прежде всего портрет в натуральную величину: молодой человек в голубом кафтане, с пудреными волосами, сидит под деревом, а у его ног лежит охотничья собака.<br />— Твой предок? — Он указал на картину.<br />— Все они чьи-то предки, и, надо сказать, компашка подобралась пестрая. Вот вам с Лоли развлечение: определите, от кого я унаследовал свою красоту. Миловидный юноша, которого ты с таким восхищением рассматриваешь, приходится мне прапрадедом. Умер в двадцать два — для предка рановато. Но давай живее, Армитидж, картинами ты успеешь налюбоваться при дневном свете, а сейчас я должен показать вам ваши комнаты. Вижу, устроили нас удобно, по соседству. Помещения у нас наилучшие, выходят в галерею, а мы уже добрались до самого конца. Твои апартаменты напротив моих, ваши с Лоли комнаты соединены дверью, так что, дети мои, воспользуйтесь ею, если вдали от дома вам станет страшно или одиноко.<br />Попросив друзей не мешкать, Масгрейв с веселым свистом удалился к себе.<br />На следующее утро все за окном было белым-бело. Землю накрыл толстый слой прекрасного, сухого, как соль, снега, а налитое свинцом небо сулило в скором времени новый снегопад.<br />— Хорошенькие дела, — произнес Лоли после завтрака, стоя, руки в карманах, у окна. — Засыплет весь лед — и никаких тебе коньков.<br />— Охоте на диких уток снег не помешает, — утешил его Армитидж, — и вот что, Масгрейв, снарядим-ка сани. Вон там, наверное, был прежде санный спуск. А снег пусть валит хоть сутки напролет — имея санки, мы в любом случае не соскучимся.<br />— Отличная мысль, Армитидж, — восхитился Масгрейв.<br />— Да, но для настоящего катанья нужно иметь две горки и между ними небольшую впадину, — вмешался Лоли. — Иначе проедешься по склону, вроде как от храма Богоматери Горы в Фуншал,[175 - Фуншал — город в Португалии, административный центр Мадейры — гористого острова. Храм Богоматери Горы расположен на высоком холме над городом.] а потом карабкайся назад да еще санки тяни. Не то удовольствие.<br />— Придется обойтись тем, что есть, — заметил Армитидж, — пойдем посмотрим, не найдется ли для катанья местечка получше, и поищем что-нибудь взамен санок.<br />— Чего уж проще — взять пустые ящики от вина и крепкие трости, чтобы править.<br />И юноши в сопровождении своры радостно тявкавших собак поспешили наружу.<br />— Ух ты! Если снег не подтает, можно будет выбрать кресла попрочнее, поставить их на полозья и отправиться в Гартсайд к Харрадайнам — покатать девушек на салазках, — крикнул Масгрейв Армитиджу и Лоли, которые опередили его, тщетно пытаясь угнаться за шотландской борзой, державшейся впереди всех.<br />После долгих и тщательных розысков они обнаружили как раз такое место, какое требовалось; их друзья немало бы повеселились, наблюдая, на какие труды их подвигла мысль о предстоящем удовольствии. Четыре часа они работали как проклятые, готовя дорожку для санок. Они отбрасывали снег мотыгами и лопатами и ровняли землю, чтобы, когда ее покроет свежим снегом, образовался крутой спуск: стремительно с него скатившись, санки по инерции взлетят на противоположную горку, и так, пока не застрянут где-нибудь в сугробе.<br />— Если мы успеем сегодня соорудить трассу, — Лоли откинул в сторону лопату земли, — завтра ею можно будет пользоваться.<br />— Да, и потом она будет служить вечно, — проговорил Армитидж, весело долбя киркой мерзлую каменистую почву и одновременно ухитряясь не потерять равновесие на склоне. — Хорошей работе сносу не бывает; потомки еще помянут нас добрым словом за превосходную трассу.<br />— Потомки — быть может, но вот мои предки — вряд ли, особенно если отцу случится здесь поскользнуться, — заметил Масгрейв.<br />Закончив работу, приятели преобразились из землекопов в джентльменов и под густым снегопадом отправились в Гартсайд навестить своих соседей Харрадайнов. После духоподъемных трудов, разгоряченные, в прекрасном настроении, они получили особое удовольствие от чая и живой беседы. В Стоункрофт они вернулись не раньше чем заручились от девушек обещанием, что в Назначенное время те явятся с братьями, чтобы в винных ящиках, которые для такого случая будут благоустроены подушками, опробовать научно подготовленную трассу.<br />Поздно вечером юноши собрались в библиотеке за сигарами и беседой. Они успели досыта наиграться в бильярд, потом Лоли, аккомпанируя себе на банджо, пел сентиментальные романсы, пока не утомил не только слушателей, но даже самого себя. Армитидж сидел, откинув свою белокурую кудрявую голову на спинку кресла, и потихоньку попыхивал сигарой. Он первым прервал овладевшее их тесным кружком молчание.<br />— Масгрейв, — проговорил он внезапно, — для полноты картины в старинном доме должны непременно водиться призраки. Ты просто обязан иметь в Стоункрофте хоть какое-нибудь привидение.<br />Заинтересовавшись, Масгрейв захлопнул только что открытый роман в желтой обложке.<br />— А как же, дружище, оно у нас имеется. Но только со времен моего деда его никто из домашних не видел. Это моя заветная мечта — свести личное знакомство с нашим фамильным привидением.<br />Армитидж засмеялся. Но тут вмешался Лоли:<br />— Если бы ты по-настоящему верил в духов, ты бы никогда такого не сказал.<br />— Я верю в них всей душой, но, естественно, желал бы подкрепить свою веру свидетельством собственных глаз. А ты, вижу, тоже в них веришь.<br />— Тогда ты видишь несуществующее, а значит, близок к тому, чтобы узреть призраков. Нет, я вот что об этом думаю, — продолжал Лоли. — Я далек как от веры в духов, так и от полного неверия. Пусть меня убедят. Многие вполне здравые люди в призраков верят, другие, не менее здравые, в них не верят. Моя же позиция состоит в том, что существование призраков не доказано. Не исключаю, что они в самом деле бродят по земле, но, пока не удостоверюсь на собственном опыте, я отказываюсь вносить в свою жизненную философию столь сомнительный тезис, как вера в привидений.<br />Масгрейв молчал, но Армитидж громко рассмеялся.<br />— Вас двое против одного, так что я остался в меньшинстве. Масгрейв не скрывает, что верит в привидений, ты — настроен нейтрально, ни «за» ни «против», и готов воспринимать доводы. Я же — решительный скептик во всем, что касается сверхъестественного. Несомненно, расстроенные нервы могут сыграть с человеком любую шутку, и потому меня ничто не поколеблет: даже если мне выпадет счастье встретиться сегодня с фамильным призраком Масгрейва, на мой скептический настрой это никоим образом не повлияет. Кстати, Масгрейв, ваш семейный призрак — леди или джентльмен? — фамильярным тоном осведомился Армитидж.<br />— Не думаю, что ты заслуживаешь ответа.<br />— Неужели тебе неизвестно, что привидения пола не имеют? — вмешался Лоли. — Привидение — всегда оно, как мертвое тело.<br />— Для человека, далекого как от веры, так и от неверия в духов, ты располагаешь подозрительно точными сведениями. Откуда ты их почерпнул, Лоли?<br />— Если ты не готов судить о каком-либо предмете, означает ли это, что ты не можешь располагать о нем подробными сведениями? Единственный логически мыслящий человек в нашей компании — это я. Масгрейв верит в духов, хотя ни разу их не видел, ты утверждаешь, что не веришь и не поверишь, даже если с одним из них столкнешься, — не больно мудрое, по мне, суждение.<br />Мне для собственного спокойствия совсем не обязательно иметь на этот счет определенное мнение. В конце концов, нужно только немного потерпеть: если духи в самом деле существуют, каждый из нас в свое время сделается духом и тогда, если не найдется лучшего занятия и нам не запретят подобное недостойное шутовство, мы сможем снова появиться на сцене, чтобы наводить страх на наших оставшихся в этом мире друзей — равно верящих в духов и не верящих.<br />— Тогда, Лоли, я постараюсь тебя опередить и первым перейти в разряд привидений: лучше уж пугать, чем пугаться. Но, Масгрейв, поведай наконец о своем фамильном призраке. Я в самом деле жажду о нем узнать и исполнился должного почтения.<br />— При нем и оставайся, и, так и быть, я расскажу, что мне известно о призраке, а это вкратце следующее.<br />Как я уже упоминал, Стоункрофт построен на месте цистерцианского монастыря, который был разрушен во времена Реформации.[176 - Реформация (от лат. reformatio — преобразование) — общественно-политическое и идеологическое движение в Западной и Центральной Европе XVI в., направленное против традиций христианской веры, сложившихся в католической церкви. Начало Реформации связывают с выступлением Мартина Лютера 31 октября 1517 г. против торговли папскими индульгенциями.] Задняя часть дома возведена на старом фундаменте; стены состоят из камней, бывших прежде неотъемлемой частью монастырских строений. Призрак, который уже три века является членам семьи Масгрейв, это цистерцианский монах в белых одеждах своего ордена. Кто он был и почему так долго не покидает места, где прошло его земное существование, неизвестно, преданий по этому поводу не сохранилось. Являлся он обычно раз или два за жизнь одного поколения. Но, как было сказано, в последний раз его видели во времена моего деда, так что, подобно комете, он должен вот-вот возвратиться.<br />— Как тебе, должно быть, досадно, что ты его не повидал, — посочувствовал Армитидж.<br />— Конечно, но я не отчаиваюсь. По крайней мере, мне известно, где его можно ждать. Он всегда являлся в галерее, в последний раз — по соседству с комнатой, где я обосновался. Надеюсь, как-нибудь лунной ночью распахну дверь и его застукаю.<br />— Где застукаешь? — спросил недоверчивый Армитидж.<br />— В галерее, конечно, на полпути между вашими дверьми и моей. Именно там его видел мой дедушка. Он проснулся среди ночи от стука тяжелой двери. Выбежал в галерею, откуда слышался шум, — напротив двери моей нынешней спальни стоял цистерцианский монах в белом одеянии. На глазах у деда он проплыл по галерее и как туман растворился в той стене. Место, где он исчез, находится над старым монастырским фундаментом, стало быть, он возвращался в свою прежнюю обитель.<br />— И твой дедушка не усомнился в том, что видел привидение? — фыркнул Армитидж.<br />— Мог ли он оспорить свидетельство собственных чувств? Дедушка разглядел пришельца так же ясно, как мы нынче видим друг друга: он, подобно легкому туману, вошел в стену.<br />— А не думаешь ли ты, дружище, что это больше похоже на бабкины сказки, чем на дедов рассказ? — На открытом лице Масгрейва появилось отчужденное, холодное выражение, и Армитидж тут же понял, что, сам того не желая, сказал грубость.<br />— Извини, — поправился он, — просто я никогда не принимал всерьез истории о привидениях. Уступлю только в одном: в давние-предавние времена, в темные века (темные — в буквальном смысле), при свечах, неспособных рассеять тени, духи действительно являлись. Однако в конце девятнадцатого века, когда газ и электричество превратили ночь в день, самые условия существования призраков (а точнее, веры в них, ибо это одно и то же) сведены на нет. Тьма всегда угнетала человека. Почему, не знаю, но это факт. Моя матушка в этом отношении умнее своих ровесников: она всегда требовала, чтобы в спальне у ребенка по ночам горел свет; проснувшись от кошмара, я не пугался темноты. Соответственно, я вырос законченным скептиком во всем, что касается призраков, духов, явлений умирающих, выходцев с того света, двойников и прочей подобной братии. — Армитидж со спокойным самодовольством обвел взглядом комнату.<br />— Может, я придерживался бы того же мнения, что и ты, если бы не слышал с детства, что у нас в доме является привидение. — Масгрейв явно гордился фамильным достоянием. — Мне хотелось бы только, чтобы, убеждая вас в реальности сверхъестественного, я мог бы сослаться на собственный опыт. Я давно уже заметил слабую сторону историй о привидениях: они никогда не рассказываются от первого лица. Счастливчиком, встретившимся с духом, бывает приятель либо знакомый приятеля.<br />И тут Армитидж поклялся себе, что не пройдет и недели, как Масгрейву представится случай собственными глазами увидеть фамильное привидение, дабы он в дальнейшем мог говорить с врагами в воротах.[177 - …говорить с врагами в воротах. — Псалтирь, 126:5.]<br />В его изобретательном мозгу тут же зародились хитроумные замыслы, как вызвать на свет нужное видение. Но пришлось держать их под спудом. На помощь Лоли никак нельзя было рассчитывать, и Армитидж опасался, что подготовку этой практической шутки нужно будет целиком и полностью взять на себя. К тому же, хотя помощь и участие Лоли были бы не лишними, хотелось добиться двойного триумфа: пусть цистерцианского монаха увидят оба его друга. Масгрейв уже верит в духов, он — легкая добыча, но и Лоли, претендующий на независимость и непредвзятость, тоже готов поверить, если монах явится ему воочию.<br />Армитидж повеселел, поскольку обстоятельства благоприятствовали его нечестивому замыслу. Природные условия складывались как на заказ: луна вставала поздно, и близилось полнолуние. Справившись в календаре, он с удовольствием убедился в том, что в ближайшие три ночи она будет появляться в два часа, а значит, через час конец галереи у комнаты Масгрейва будет залит лунным светом. Союзников в доме у Армитиджа не было, и ему непременно требовался помощник вне дома, владеющий иглой и ниткой, чтобы смастерить убедительное подобие белой рясы и капюшона монаха-цистерцианца. На следующий день, когда приятели отправились к Харрадайнам, чтобы покатать девушек на импровизированных салазках, ему выпало везти младшую мисс Харрадайн. Когда он с усилием толкал низкое кресло на полозьях, застревавшее в рыхлом снегу, не было ничего проще, чем склониться к уху Кейт и шепнуть:<br />— Я повезу вас как можно быстрее, чтобы нас никто не услышал. Мне нужно попросить вас об одной услуге: помогите разыграть Масгрейва. Это будет практическая шутка, совершенно безобидная. Обещаете держать это в секрете дня два-три, а потом мы все вместе посмеемся?<br />— Да-да, я с удовольствием вам помогу, но объясните быстрее, что это за шутка.<br />— Я хочу изобразить перед Масгрейвом его фамильное привидение, пусть решит, что ему явился цистерцианский монах в белом капюшоне, тот самый, которого в последний раз видел его уважаемый легковерный дедушка.<br />— Отличная идея! Знаю, его голубая мечта — встретиться с этим призраком, и он очень обижен, что тот ему не показывается. Но что, если вы чересчур его напугаете? — Кейт отвернула зардевшееся лицо, и Армитидж невольно остановил салазки. — Одно дело — хотеть увидеть духа, и совсем другое — думать, что его видишь.<br />— О, не опасайтесь за Масгрейва! Мы окажем ему добрую услугу, если подарим зрелище, о котором он мечтал всю жизнь. Я устрою так, чтобы Лоли тоже присутствовал и лицезрел призрака. Двое крепких мужчин против одного привидения, к тому же поддельного, — более чем достаточно.<br />— Хорошо, если вы считаете, что шутка безопасная, стало быть, так оно и есть. Но что требуется от меня? Наверное, смастерить костюм призрака?<br />— Именно. Я буду вам бесконечно благодарен, если вы соорудите наскоро одеяние, хоть сколько-нибудь похожее на белую рясу цистерцианца. Всего-то и нужно — на краткое время ввести в заблуждение двоих мужчин, настроенных, уж наверное, не слишком придирчиво. Швей из меня никакой (так ведь образуется мужской род от слова «швея»?), а то бы я вас не беспокоил. Наперсток меня очень раздражает, и в колледже, когда нужно было пришить пуговицу, я с одной стороны проталкивал иголку трехпенсовой монетой, а с другой — тащил зубами; до чего же тяжкий труд, скажу я вам.<br />Кейт весело рассмеялась:<br />— О, мне ничего не стоит соорудить что-нибудь подходящее из белого халата и приладить капюшон.<br />Армитидж посвятил ее в детали подробно разработанного замысла: как в назначенную ночь он отправится в свою комнату, а Масгрейв и Лоли — в свои, и как он будет ждать, пока не убедится, что они заснули. Когда взойдет луна (без нее не обойтись; если будет облачно, придется отложить затею), он облачится в одеяние призрачного монаха, потушит свечи, потихоньку откроет дверь и выглянет в галерею, чтобы узнать, все ли готово.<br />— Потом я изо всей силы хлопну дверью, ибо именно так призрак возвестил о своем появлении в прошлый раз; Масгрейв и Лоли проснутся и как ошпаренные выскочат наружу. Дверь Лоли находится рядом с моей, а Масгрейва — напротив, монаха они увидят тут же и очень отчетливо, будет что обсудить впоследствии.<br />— Но что вы будете делать, если они вас сразу узнают?<br />— Этого не случится! Я опущу на лицо капюшон и встану спиной к окну. Сдается мне, при всей любви Масгрейва к фамильному привидению, встреча его не очень обрадует. Лоли — тоже. Думаю, едва завидев монаха, они улепетнут к себе и запрутся на замок. У меня будет время юркнуть в дверь, повернуть ключ, стащить с себя и спрятать маскарадный наряд, а когда ко мне постучатся, чтобы поведать об ужасном происшествии, я буду так безмятежно почивать, что не сразу проснусь. И свод рассказов о привидении пополнится еще одной историей. — Предвкушая потеху, Армитидж громко рассмеялся.<br />— Остается надеяться, что все пройдет так, как вы задумали, и тогда мы все получим удовольствие. А теперь, пожалуйста, разверните салазки — присоединимся к остальным, хватит на сегодня тайных совещаний. А то как бы не заподозрили, что мы вдвоем замышляем какую-нибудь каверзу. О, как дохнуло холодом! Мне нравится, когда в волосах свистит ветер!<br />Ловко развернув салазки, Армитидж погнал их перед собой навстречу пронзительному северному ветру; Кейт погрузила подбородок в теплый мех.<br />Армитидж успел еще сговориться с Кейт о встрече послезавтра днем на полпути между Стоункрофтом и ее домом, чтобы забрать сверток с монашеским одеянием. Харрадайны и их гости собирались в четверг опробовать санную трассу в Стоункрофте. Но Кейт с Армитиджем решили пожертвовать этим удовольствием ради задуманного предприятия.<br />Заговорщикам нужно было на час-другой отделаться от прочей компании, чтобы благополучно передать из рук в руки сверток, который Армитидж должен был тайно отнести к себе в спальню и держать под замком до той ночи, когда настанет пора его использовать.<br />Когда молодые люди явились в Стоункрофт, мисс Харрадайн извинилась за свою младшую сестру, которая, как она сказала, осталась дома из-за сильной головной боли. Слушая ее с бьющимся сердцем, Армитидж подумал о том, с какой легкостью этот загадочный пол ссылается каждый раз на головную боль — включает ее и выключает, как воду в кране.<br />Поскольку джентльменов было больше, чем леди, услуг Армитиджа при катании не понадобилось, он предпочел вывести на прогулку собачью свору и веселый, как птичка, поспешил на встречу с Кейт. Упиваясь своим замыслом, Армитидж еще больше упивался проистекавшими из него тайными беседами с Кейт и теперь жалел, что их больше не предвидится. Но для задуманного им представления был необходим лунный свет, а луну в небе не удержишь по своему желанию. Призрак должен был показаться в три часа на следующую ночь, в установленное время и в установленном месте, когда освещение будет таким, как требуется.<br />Быстро шагая по твердому насту, Армитидж издалека завидел Кейт. Она весело махнула рукой и, улыбаясь, указала на большой пакет, который несла с собой. С небес лило свет красноватое зимнее солнце, под его лучами каштановые волосы Кейт отливали рыжим, карие глаза мягко светились. Армитидж смотрел на нее с неприкрытым восхищением.<br />— Бесконечно вам благодарен, вы очень любезны, — сказал он, забирая пакет. — Я зайду завтра рассказать, чем закончится наша шутка. Но как ваша головная боль? — улыбнулся он. — Глядя на вас, никак не подумаешь, что у вас может что-нибудь болеть, поэтому я и не спросил сразу.<br />— Спасибо, почти прошла. У меня и в самом деле разболелась голова, как раз вовремя. Я плохо спала этой ночью — не потому, что взялась вам помогать, а просто мне хотелось бы, чтобы все уже благополучно закончилось. Ведь ходят рассказы о слишком удачных мистификациях, когда при виде поддельного привидения люди сходят с ума. Никогда себе не прощу, если с мистером Масгрейвом или мистером Лоли случится серьезная неприятность.<br />— В самом деле, мисс Харрадайн, не думаю, что вам нужно беспокоиться о нервах двух молодых здоровяков. Раз уж вам непременно нужно тревожиться, тревожьтесь за меня. Если они меня разоблачат, то тут же на месте разорвут в куски. Уверяю, если кому-нибудь грозит опасность, то только мне. — Мимолетное облачко печали тут же сбежало с красивого лица Кейт. И она признала, что глупо беспокоиться о двух крепких молодцах, состоящих скорее из мускулов, чем из нервов. Они расстались, Кейт, поскольку наступили уже ранние сумерки, поспешила домой. Армитидж проводил ее взглядом и с драгоценным свертком под мышкой отправился восвояси.<br />В дом он вошел незамеченным, поднялся в галерею по задней лестнице и в темноте пробрался в свою комнату. Поместил свое сокровище в гардероб, запер на замок и, услышав хохот в гостиной, скатился вниз по лестнице. Уилл Масгрейв с друзьями часа два провозились на свежем воздухе, потом сумерки загнали их в дом, где они, увлеченно поглощая чай с горячими кексами, стали со смехом обсуждать недавние приключения.<br />— Где ты пропадал, старина? — спросил Масгрейв, когда Армитидж вошел в комнату. — Не иначе у тебя где-то припрятаны персональные санки. Если бы только луна взошла в пристойное время, а не в глухой час ночи, когда от нее никому никакого проку, мы бы отправились тебя разыскивать.<br />— Вам не пришлось бы долго искать, мы бы встретились на проезжей дороге.<br />— Но что за меланхолические предпочтения? Мог бы кататься с нами на санках, а вместо того прогуливаешься по дороге! Мой бедный друг, боюсь, ты нездоров!<br />Вздохи сочувствия сменились раскатом хохота, между приятелями завязалась шуточная борьба, во время которой Лоли не один раз спасал чайный стол, который иначе непременно бы перевернулся.<br />Но вот прожорливая молодежь поглотила все кексы и гренки, были зажжены фонари, и Масгрейв с друзьями, а также братья Харрадайны отправились сопроводить юных леди домой. На Армитиджа нашел буйный стих, и, обнаружив, что Масгрейв с Лоли успели присвоить себе двух самых хорошеньких девушек, он, с фонарем в руке, заплясал по дороге, как блуждающий огонек.<br />Прежде чем распрощаться, молодые люди условились о завтрашних развлечениях, и Масгрейв, Лоли и Армитидж, оглашая морозный воздух разудалыми песнопениями, вернулись в Стоункрофт обедать.<br />Поздно вечером, когда молодые люди сидели в библиотеке, Масгрейв, достав с верхней полки какую-то книгу, внезапно воскликнул:<br />— Эй! Мне попался дневник моего дедушки! Здесь рассказано о том, как ему явился в галерее белый монах. Ты, Лоли, если хочешь, можешь прочитать, но давать дневник неверующему, вроде Армитиджа, — пустая затея. Ну и ну! Вот так совпадение! Он видел духа как раз ночью тридцатого декабря, ровно сорок лет назад. — Масгрейв протянул дневник Лоли, и тот его внимательно изучил.<br />— Ну что, «ты немного не убеждаешь меня»?[178 - …«ты немного не убеждаешь меня». — Деяния Апостолов, 26: 28.] — спросил Армитидж, всматриваясь в его сосредоточенное лицо.<br />— Не могу сказать, что я думаю. Во всяком случае, ничего определенного. — И, заметив, что Масгрейву не хочется обсуждать фамильное привидение при скептически настроенном Армитидже, Лоли перевел разговор на другую тему.<br />Разошлись они поздно; час, которого с таким нетерпением ожидал Армитидж, уже близился.<br />— Спокойной ночи, — попрощался Масгрейв, входя в свою комнату. — Мне бы только донести голову до подушки. Когда весь день провозишься на свежем воздухе, в постель так и тянет.<br />Юноши закрыли за собой двери, и в Стоункрофте воцарилась тишина. Комнаты Армитиджа и Лоли располагались по соседству; не прошло и четверти часа, как Лоли весело пожелал ему спокойной ночи, на что приятель громко отозвался таким же пожеланием. И тут Армитидж почувствовал себя негодяем. Масгрейв и Лоли, ни о чем не подозревая, спят, он же лелеет злодейский замысел, цель которого в том, чтобы разбудить и перепугать ни в чем не повинных друзей. Закурить для развлечения сигару он не решался: вдруг Лоли на секунду проснется, заметит проникший через замочную скважину предательский дым и поймет, что приятель не только не спит, но и не думает спать.<br />Армитидж разложил на кровати белое монашеское одеяние; касаясь материи, он улыбался: совсем недавно над этим нарядом трудились изящные пальчики Кейт. Надеть его предстояло лишь через два часа, и Армитидж, чтобы убить время, сел и принялся писать. Он бы охотно вздремнул. Но было понятно, что, стоит только закрыть глаза, он откроет их лишь утром, в восемь. Когда Армитидж склонился над столом, большие часы в холле пробили час — внезапно и громко, прямо по ушам, так что он вздрогнул. «До чего же крепко дрыхнет Лоли, никакой шум ему нипочем!» — подумал Армитидж, слушая храп, доносившийся из соседней комнаты. Он пододвинул поближе свечи и вновь взялся за перо и за стопку писем, свидетельство его усердия, но вот часы вновь забили. На этот раз Армитидж был готов и не вздрогнул, разве что поежился от холода. «Если б не дурацкая затея, которую я измыслил, лежать бы мне теперь в кровати, — думал он, — но нельзя же разочаровывать Кейт. Она сшила одеяние, и я должен в него облачиться, будь оно неладно». Широко зевнув, Армитидж отложил в сторону перо и подошел к окну. Ночь стояла ясная, морозная. Вдали, на темном, усеянном звездами небосклоне, вдоль линии горизонта возникло холодное свечение — это всходила луна. Насколько же отличен торжественный восход луны зимней ночью от серой утренней зари, предшественницы радостного дня. Свет луны не призван пробудить спящий мир для трудов праведных; он нисходит на сомкнутые веки усталых, серебрит могилы тех, чей покой никто больше не потревожит. Отзывчивый на яркие, радостные стимулы природы, Армитидж не проявлял той же чувствительности к мрачной ее стороне, но ему не терпелось, чтобы фарс окончился и не нужно было больше наблюдать, как возникает и распространяется бледное сияние, торжественное, как в судный день.<br />Отвернувшись от окна, он взялся за превращение себя в самое, по возможности убедительное, подобие цистерцианского монаха. Белое одеяние он, дабы казаться плотнее, накинул поверх собственного платья, под глазами изобразил темные круги, лицо сделал пугающе-белым при помощи толстого слоя пудры.<br />Увидев себя в зеркале, Армитидж молча усмехнулся и пожалел, что на него не смотрит сейчас Кейт. Потом он осторожно отворил дверь и выглянул в галерею. Лунный свет смутно мерцал в торцевом окне, справа от его и Лоли спален. Скоро он достигнет нужного места, не слишком яркий и не слишком тусклый, а как раз такой, какой требуется. Армитидж быстро вернулся к себе, чтобы еще подождать; подобного, близкого к страху, волнения он никогда в жизни не испытывал. Сердце в груди колотилось; когда тишину внезапно нарушило уханье совы, Армитидж вздрогнул, как слабонервная девица. В зеркало он больше не гляделся. Его пугала смертельная бледность смотревшего оттуда лица. «Проклятье! Лучше бы уж Лоли по-прежнему храпел. Все-таки было б не так одиноко». Он снова высунул голову в дверь: холодные лунные лучи упирались в то самое место, где он собирался встать. Армитидж погасил свечи, распахнул дверь и, шагнув вперед, громко ею хлопнул, отчего Масгрейв и Лоли вздрогнули и заворочались на подушках. Армитидж, в одежде призрачного монаха из Стоункрофта, стоял в бледном свете посреди галереи, ожидая, пока с обеих сторон распахнутся двери и покажутся бледные от страха лица друзей.<br />Ему хватило времени, чтобы проклясть свое невезение: именно в эту ночь на друзей напал беспробудный сон, а ведь шум, не дай бог, могли услышать слуги, тогда они сбегутся и все испортят. Но никто не прибежал, глаза Армитиджа привыкали к полумраку, и обстановка длинной галереи виделась с каждой секундой яснее. «Надо же, на том конце — зеркало; никогда не замечал! Так далеко, а отражение можно разглядеть — это потому, что белый цвет выделяется в темноте. Но разве это мое отражение? Черт побери, оно движется, а я стою на месте! Ага, понятно! Масгрейв нарядился, чтобы меня напугать, а Лоли ему помогает.<br />Они меня опередили, вот почему я тщетно их дожидался, а ведь шум был такой, что мертвого разбудит. Вот так история — одновременно затеяли одну и ту же шутку! Ну, давай, поддельный призрак, посмотрим, кто из нас первый сыграет труса!»<br />Но тут Армитидж удивился, а вскоре и ужаснулся: белая фигура, которую он принимал за переодетого Масгрейва, второго поддельного призрака, двинулась ему навстречу, тихо скользя над полом, которого не касалась ногами. Армитиджа не так просто было запугать, он решил не поддаваться на трюк, неизвестно как подстроенный Масгрейвом и Лоли, дабы заставить его поверить в сверхъестественное. В душе его, однако, зашевелилось чувство, какого он, сильный и молодой человек, прежде не испытывал. Когда фигура в белом одеянии подлетела ближе, из его пересохшего рта вырвался хриплый нечленораздельный крик, разбудивший Масгрейва и Лоли. Не понимая, что за жуткие звуки спугнули их сон, они пулей вылетели в галерею. Не примите их за трусов, но при виде призрачных фигур в лунном свете оба невольно отшатнулись. В отчаянном противостоянии надвигавшемуся ужасу Армитидж вскинул голову, капюшон соскользнул, Масгрейв с Лоли узнали белое, искаженное страхом лицо своего друга, тут же подскочили и поддержали его, не дав упасть. Цистерцианский монах белым туманом проплыл мимо и ушел в стену, а Масгрейв и Лоли остались одни с мертвым телом Армитиджа, маскарадное одеяние которого сделалось для него саваном.<br /></span><br />(Е. &amp; Н. Heron (Kate Prichard, 1851–1935) and Hesketh Prichard, 1876–1922)</p> <p>Теги: готические рассказы,настоящий и поддельный</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 07 Aug 2020 19:13:05 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=407#p407 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=406#p406 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Тетка Джоанна</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/554100.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t554100.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t554100.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Есть в Лендс-Эндском округе небольшое село Зеннор.[155 - Лендс-Энд — мыс на юго-западной оконечности полуострова Корнуолл, крайняя юго-западная точка острова Великобритания.] Да и не село это вовсе, а разбросаны там-сям фермы, да кое-где жмутся в кучу хибары. Края эти суровые, слой почвы всего ничего, а в тех местах, где дуют с океана жестокие ветра, наружу проступает голый гранит. Если и росли здесь когда-то деревья, то их сдуло напрочь бешеными порывами; а вот золотой утесник ветра не боится, его царственной мантией окутана вся пустошь, и еще косогоры покрывает вереск, в конце лета сплошь розовый, а зимой бурый — ни дать ни взять мягкий, теплый полог из меха.<br />В Зенноре стоит церквушка из гранита, самой простой и грубой постройки, согнулась в три погибели, прячась от ветра, однако же с башней, которой и ветра, и ливни нипочем, а все потому, что на ней нет ни одной резной фигуры — зацепиться не за что. В Зеннорском приходе имеется и кромлех,[156 - Кромлех — древнее (времен неолита, бронзового века, и позднее, вплоть до раннего Средневековья) сооружение. Оно представляют собой несколько поставленных вертикально в землю обработанных или же нет продолговатых камней (менгиров), образующих одну или несколько концентрических окружностей.] из самых красивых в Корнуолле; это громадная плита из необработанного камня, вроде стола, ножками ему служат стоячие камни, такие же грубые.<br />Близ этого памятника седой и поистине неведомой древности, в одноэтажном домике из камней с пустоши (сложенных прямо на земле и скрепленных известью) жила одна-одинешенька старая женщина. Над вересковой крышей торчала лишь одна коротенькая труба, над ней был устроен двускатный навес, чтобы ветер с запада или с востока не задувал дым обратно в дымоход. При северном или южном ветре дыму приходилось самому о себе заботиться. Обыкновенно он находил себе дорогу через дверь, в трубу вылетала лишь малая доля.<br />Топливо было одно — торф; не в твердых черных брикетах с глубинных слоев болота, а подкопанный лопатой с поверхности, весь в корнях. Горит он ярче, чем брикеты, но тепла дает меньше и прогорает в два раза быстрее.<br />Старушку, что жила в домике, окрестный люд звал теткой Джоанной. Фамилию ее мало кто помнил, да и сама Джоанна о ней не больно-то вспоминала. Родни у нее не было, одна лишь внучатая племянница — муж ее держал небольшую колесную мастерскую у церковной ограды. Но тетка с племянницей были в ссоре и не разговаривали друг с дружкой. Девушка как-то ослушалась тетку — пошла в Сент-Айвз на танцы,[157 - Сент-Айвз — город в графстве Корнуолл, на побережье Атлантики.] и та смертельно на нее озлилась. На тех танцах она и познакомилась с колесным мастером, а свадьба их состоялась оттого, что тетка круто с племянницей обошлась. Тетка Джоанна была из уэслианских методистов,[158 - Джон Уэсли (1703–1791), английский протестантский проповедник, основатель методизма — религиозного течения, предписывающего аскетизм, смирение и строгое соблюдение библейских заповедей.] очень правоверная, о суетных развлечениях, танцах там или лицедействе, и слышать не хотела. Что до лицедейства, то его в глуши западного Корнуолла и не водилось; ни одна бродячая труппа ни разу не наведывалась в окрестности Зеннора искушать добрых христиан. Но танцы, хоть и почитались грехом, все же влекли к себе вольнолюбивые души. Роуз Пеналуна жила со своей теткой, точнее, двоюродной бабкой, с тех пор как лишилась матери. Девица она была резвая, и когда прослышала про танцы в Сент-Айвзе, да еще и получила приглашение, то плюнула на теткин запрет, к вечеру выбралась украдкой на улицу — и прямиком в Сент-Айвз.<br />Хвалить ее не за что, это уж точно. Но тетка Джоанна повела себя совсем уж непохвально: когда заметила, что племянницы нет дома, закрыла дверь на засов и обратно девушку не впустила. Пришлось бедняжке приютиться на ночь в сарае на соседней ферме, а наутро она подалась к сент-айвзской знакомой и попросилась пожить у нее, покуда не поступит в услужение. Но пойти в служанки ей так и не пришлось: лишь только Эйбрахам Хекст, плотник, услышал, что с ней случилось, он сразу предложил ей пойти под венец, и, месяца не прошло, они сделались мужем и женой. С тех пор старуха с племянницей не разговаривали. Роуз знала, что Джоанна считает себя правой и ни в какую не хочет мириться.<br />Ближайшая от тетки Джоанны ферма принадлежала Хокинам. И вот однажды Элизабет, жена фермера, идет с рынка мимо дома тетки Джоанны и видит соседку: уж такая она сделалась согнутая, еле живая, что Элизабет остановилась — словом перемолвиться и дать дельный совет.<br />— Послушайте, тетушка, вы с годами не молодеете, и ревматизмом вас глянь как скрючило. Легко ли справляться в одиночку? А что, если, неровен час, вас ночью прихватит? Надо бы какую-никакую девчоночку держать в доме, чтобы за вами приглядывала.<br />— Слава тебе господи, никто мне не нужен.<br />— Сейчас, может, и не нужен, тетушка, а вдруг что с вами случится? Опять же, ходить за торфом в плохую погоду вам невмочь, да и за припасами — чаем, сахаром, молоком — тоже не под силу. Самое то взять в дом девчоночку.<br />— Кого же? — спрашивает Джоанна.<br />— Ну, самое бы лучшее — это малютку Мэри, старшую дочку Роуз Хекст. Она и проворная, и смышленая, и поговорить с ней в радость.<br />— Нет уж, — отвечает старуха. — Не нужно мне этих Хекстов. Ведомо мне, на них печать гнева Божия, на Роуз и всех остальных. Не нужно мне их.<br />— Но, тетушка, вам ведь скоро десятый десяток пойдет.<br />— Уже пошел. Но что с того? Жила же Сара, жена Авраама, сто двадцать семь лет, даром что муж досаждал ей с этой наглой девкой Агарью?[159 - Агарь — рабыня-египтянка, сделавшаяся с согласия Сары, во время бездетности последней, наложницей Авраама и родившая ему сына Измаила. Когда Исаак, сын Авраама от Сары, стал подрастать, Агарь вместе с Измаилом по настоянию Сары были высланы из дома Авраама.] Да если бы не Авраам с Агарью, она б небось до всех ста пятидесяти семи дожила. А я, слава тебе господи, под венец не ходила, и кровь мне никто не портил. Не вижу, почему бы мне не сравняться годами с Сарой.<br />Входит в дом и хлоп за собой дверь.<br />Целую неделю после этого миссис Хокин не встречала соседку. Ходила мимо домика, но Джоанна не показывалась. Дверь, в противность обычному, была закрыта. Элизабет рассказала об этом мужу.<br />— Джейбес, — говорит, — не нравится мне это. Высматриваю и высматриваю тетушку Джоанну, а ее нет как нет. Не случилось ли чего? По мне, так наш долг — пойти и проверить.<br />— Что ж, — соглашается фермер, — думаю, дел у меня сейчас никаких нет, почему бы и не сходить.<br />И они вдвоем отправились к домику Джоанны. Дым из трубы не шел, дверь была затворена. Джейбес постучал, но никто не отозвался; он входит, жена — за ним.<br />Комнат внутри было только две: кухня и рядом с ней спальня. Очаг стоял холодный.<br />— Что-то тут неладно, — говорит миссис Хокин.<br />— Думаю, старая леди нездорова, — отвечает муж и распахивает дверь спальни. — Все верно, так оно и есть: вот она лежит, и жизни в ней не больше, чем в сушеной треске.<br />А умерла тетушка Джоанна в ночь после того самого разговора, когда она твердо вознамерилась дожить до ста двадцати семи годов.<br />— И что же теперь делать? — спросила миссис Хокин.<br />— Думаю, лучше нам будет посмотреть, что есть в доме, а то как набежит ворье да как пораскрадет все до последнего гвоздя.<br />— У кого ж рука подымется?.. — возражает миссис Хокин. — Да еще при покойнике в доме.<br />— Я бы за это не поручился, в наши-то времена, — говорит ее муж. — И знаешь, по мне, так не будет большой беды, если мы взглянем одним глазком, что у старушки есть из запасов.<br />— Ну да, точно, — согласилась Элизабет, — какая в том беда.<br />В спальне стоял старый дубовый сундук, туда фермер с женой и сунулись. А там — ну и ну! — лежат серебряный чайник и полдюжины серебряных ложек.<br />— Каково! — воскликнула Элизабет Хокин. — У нее серебро, а у меня один только британский металл.[160 - Британский металл — сплав олова, меди и сурьмы, по внешнему виду напоминающий серебро.]<br />— Небось из зажиточной семьи происходила. Помнится, кто-то говорил, у нее когда-то водились денежки.<br />— Смотри-ка. Внизу лежит тонкое белье, простыни и наволочки, да какое нарядное!<br />— Да ты сюда смотри, сюда, — закричал Джейбес, — в чайнике-то монеты, по самый верх набито. Вот черт, откуда ей столько привалило?<br />— Не иначе как от приезжих из Сент-Айвза и Пензанса[161 - Пензанс — прибрежный город на южной оконечности полуострова Корнуолл.] — она им, бывало, показывала Зеннорский кромлех и порядочно подзарабатывала на этом.<br />— Боже праведный, — вырвалось у Джейбеса, — был бы я наследник, купил бы корову; мне без еще одной коровы просто зарез.<br />— Да, без коровы нам зарез, — согласилась Элизабет. — Но глянь на постель: в сундуке такое отличное белье, а здесь одна рвань.<br />— И кому же достанется серебряный чайник с ложками и деньги, хотел бы я знать.<br />— Родни у нее не было, одна Роуз Хекст, а ее покойница не жаловала, в последний раз сказала мне: не желаю иметь ничего общего с этими Хекстами, ни с ними, ни с их свойственниками.<br />— Это были ее последние слова?<br />— Самые что ни на есть последние — больше она ни со мной, ни с кем другим не разговаривала.<br />— Раз так, то вот что я тебе скажу, Элизабет: наш святой долг — позаботиться о том, чтобы свершилась воля тетки Джоанны. Слово покойницы — закон. Она яснее ясного объявила, чего хочет, и нам, как честным людям, надлежит выполнить ее завет: присмотреть, чтобы безбожным Хекстам ничего не досталось из ее добра.<br />— Кому ж тогда оно должно отойти?<br />— Что ж… давай рассудим. Первей всего надобно унести усопшую и устроить приличные похороны. Хексты — люди бедные, им это не по карману. Сдается мне, Элизабет, мы поступим как добрые христиане, если возьмем все хлопоты и расходы на себя. Как-никак мы ее ближайшие соседи.<br />— Ага… и ведь последние десять или двенадцать лет я снабжала ее молоком и ни пенни не взяла в уплату, думала, у тетки Джоанны ничегошеньки нет за душой. А у нее имелся запасец, только она его зажимала. Не очень-то это честно, и, по мне, часть ее наследства должна бы пойти в счет долга за молоко. Да и на масло я тоже никогда не скупилась.<br />— Хорошо, Элизабет. Для начала нам следует прибрать к себе серебряный чайник и ложки, а то как бы с ними чего не случилось.<br />— А я унесу полотняные простыни и наволочки. Никак не возьму в толк, чего было держать их в сундуке, а постель застилать рваньем?<br />Узнав, что Хокины взяли на себя расходы по погребению, все жители Зеннора дружно объявили, что свет не видал других таких добрых и щедрых соседей.<br />На ферму явилась миссис Хекст — сказать, что желает, в меру возможности, позаботиться обо всем сама, но миссис Хокин ей ответила:<br />— Роуз, голубушка, не беспокойся. Я виделась с твоей тетушкой, когда она болела и уже дышала на ладан; она взяла с меня обещание, что хоронить ее будем мы с мужем, ни о каких Хекстах она и слушать не желала.<br />Роуз вздохнула и отправилась восвояси.<br />Ей и в голову не приходило рассчитывать на какое-нибудь наследство от тетки. Ни разу та не дозволила ей взглянуть на сокровища в дубовом сундуке. Роуз знала одно: тетка Джоанна бедна как церковная мышь. Но, помня, как старушка прежде о ней заботилась, Роуз была готова простить ей дурное обращение. Она не единожды делала заходы к тетке, чтобы помириться, но получала от ворот поворот. Поэтому Роуз ничуть не удивилась, узнав от миссис Хокин о последних словах старухи.<br />И все же отвергнутая, лишенная наследства Роуз с мужем и детьми облачилась в траур и присутствовала на погребении как самая близкая родня покойной. Случилось так, что, когда пришла пора обряжать покойницу, миссис Хокин вынула из дубового сундука красивые полотняные простыни — сделать для усопшей саван. Но тут она сказала себе: что за досада разрознивать комплект, да и когда еще попадет в руки такое добротное и красивое белье из старых времен? И она отложила в сторону нарядные простыни и взяла на саван одну из тех, которые тетка Джоанна застилала обычно: чистую, но грубую и обтрепанную. В самый раз сойдет, чтобы гнить в могиле. Не греховная ли это расточительность — отдать на потребу червям прекрасное белое белье из запасов тетки Джоанны? Во всем остальном похороны прошли по первому разряду. Усопшую положили в вязовый гроб — не в какой-нибудь простецкий сосновый, для бедняков; на крышке красовался нарядный герб из баббита.[162 - Баббит — сплав на основе олова или свинца.]<br />К тому же рекой лился джин, на столе стояли лепешки и сыр, и за все это заплатили Хокины. Меж гостей, что ели, пили и утирали глаза, разговор велся больше не о добродетелях покойной, а о щедрости ее соседей.<br />Мистер и миссис Хокин слушали и упивались. Ничто так не ублажает душу, как сознание, что твои заслуги оценены по достоинству. Джейбес вполголоса хвастался одному из соседей, что не пожалел денег: на могиле установят красивый камень с резной надписью, по два пенса за букву. Имя тетушки Джоанны, дата кончины, возраст, две строчки из ее любимого гимна — о том, что истинная обитель человека не земля, а небеса.<br />Не часто Элизабет Хокин проливала слезы, но тут всплакнула, вспоминая умершую и радуясь тому, как оценили односельчане их с мужем старания. Но вот короткий зимний день подошел к концу, участники похорон, подкрепившись едой и питьем, разошлись с миром, и Хокины остались вдвоем.<br />— Замечательный был день, — промолвил Джейбес.<br />— Да, — подхватила Элизабет, — народу пришло видимо-невидимо.<br />— После этих похорон соседи нас страх как зауважали.<br />— Хотела бы я посмотреть на того, кто, как мы, не поскупился бы для бедной безродной старухи. Учти к тому же, что она за десять — двенадцать лет задолжала мне кучу денег за молоко и масло.<br />— Ну ладно, я всегда знал, что награда добродетели в ней самой. Вот уж не в бровь, а в глаз сказано. Чувствую, она сидит у меня внутри.<br />— Это, наверное, джин, Джейбес.<br />— Нет, это добродетель. Греет так, что куда там джину. Джин вроде тлеющих угольков, а чистая совесть — вроде доброго пламени.<br />Ферма у Хокинов была маленькая, и глава семьи сам смотрел за скотом. Из наемных работников держали только служанку, мужчин не было никого. Спать все ложились рано: ни Хокин, ни его жена не были охочи до чтения, никто не стал бы жечь масло по ночам за книгой.<br />Среди ночи (в котором часу, она сама не знала) миссис Хокин внезапно просыпается и видит: муж ее сидит в постели и прислушивается. Светила луна, на небе не виднелось ни облачка. Вся комната была наполнена серебристым сиянием. И различает Элизабет Хокин шаги — в кухне, прямо под спальней.<br />— Там кто-то есть, — шепнула она, — сходи вниз, Джейбес.<br />— Ума не приложу, кто это может быть. Салли?<br />— Какая Салли? Чтобы спуститься вниз, ей нужно пройти через нашу спальню.<br />— Сбегай, Элизабет, посмотри.<br />— Дом твой, тебе и идти, Джейбес.<br />— А если там женщина, а я в ночной рубашке?<br />— А если, Джейбес, там мужчина, грабитель, а я в ночной рубашке? Сраму не оберешься.<br />— Наверное, лучше нам вместе спуститься.<br />— Хорошо… только бы это не…<br />— Что?<br />Миссис Хокин промолчала. Муж с женой выбрались из постели и на цыпочках сошли по лестнице.<br />Лестница была взята в коробку из досок, но внизу не имела перегородки и вела прямо в кухню.<br />Хокины спускались тихонько и осторожно, цепляясь друг за дружку, а у подножия лестницы боязливо заглянули в комнату (это была одновременно кухня, гостиная и столовая). В широкое низкое окно лился лунный свет.<br />В свете виднелся человек. Ошибки быть не могло: перед ними стояла тетка Джоанна, завернутая в саван из обтрепанной простыни, что выделила ей Элизабет Хокин. Вынув из комода и расстелив на столе одну из своих нарядных полотняных простыней, старуха разглаживала ее костлявыми руками.<br />Хокинов бросило в дрожь, но не от холода (хотя дело происходило среди зимы), а от страха. Выступить вперед у них не хватало духу, убежать тоже.<br />Меж тем тетка Джоанна сходила к буфету и возвратилась с серебряными ложками; положила все шесть на простыню и худыми пальцами стала пересчитывать.<br />Она обернулась к следившим за ней супругам, но на лицо падала тень, и ни черт, ни выражения было не разобрать.<br />Опять она сходила к буфету, принесла серебряный чайник и остановилась в конце стола. Лунный свет, отразившись от простыни, падал старухе в лицо, и супруги разглядели, что она шевелит губами, но только без звука.<br />Сунув руку в чайник, тетка Джоанна одну за другой вынимала монеты и пускала каждую катиться по столу. Хокины видели блеск металла, даже тень от монет, пока они катились. Первая монета остановилась в дальнем левом углу стола, вторая — рядом с нею; прокатившись, монеты легли по порядку, десяток в ряд. Следующий десяток улегся на белой скатерти в соседний ряд, за ним выстроился третий. И все это время покойница шевелила губами, будто считая, но по-прежнему беззвучно.<br />Муж с женой застыли на месте и смотрели, но вдруг по луне пробежало облако, свет померк.<br />Смертельно напуганные, Хокины припустили вверх по лестнице, задвинули засов и забились в кровать.<br />В ту ночь они так и не заснули. В темноте ли, когда набегали облака, или при лунном свете, когда прояснилось, им слышались шуршание (монета катится) и звон (монета падает). Сколько же их там, без числа? Да нет, не без числа, вот только тетка Джоанна, похоже, не знала устали, их пересчитывая. Когда все монеты были разложены, она перешла к другому концу стола и вновь начала их раскатывать (об этом супруги догадались по звуку).<br />Шум стих перед самым рассветом, потом в дальней спальне зашевелилась Салли, и только тут Хокин с женой осмелились встать. Нужно было прежде служанки спуститься в кухню и посмотреть, что там делается. На столе было пусто, монеты вернулись в чайник, и он, вместе с ложками, — на прежнее место. К тому же простыня, аккуратно сложенная, находилась там же, где и накануне.<br />В доме Хокины поостереглись говорить о том, что случилось ночью, но когда Джейбес работал в поле, к нему присоединилась Элизабет.<br />— Что, муженек, как насчет тетки Джоанны?<br />— Не знаю… может, это был сон.<br />— Чудно, один сон на двоих.<br />— Не знаю, нас ведь сморило от джина. Джин тот же самый, вот и сны приснились одинаковые.<br />— По мне, на сон это не больно походило, скорее на явь.<br />— Считай, это был сон. Может, он не повторится.<br />Но на следующую ночь они слышали тот же шум. Луна пряталась за густыми облаками, и ни один из супругов не отважился спуститься в кухню. Но шарканье ног, шуршание и звон монет — все это повторилось. Всю ночь муж с женой не смыкали глаз.<br />— Что нам делать? — спросила на следующее утро Элизабет Хокин. — Нельзя же, чтобы в доме ночь за ночью орудовала покойница. Что, если ей вздумается подняться наверх и вытянуть из-под нас простыни? Мы взяли ее белье, она возьмет наше, — почему бы и нет?<br />— Думаю, — вздохнул Джейбес, — мы должны его вернуть.<br />— Да, но как?<br />Все обсудив, супруги решили, что нужно ночью отнести вещи покойницы на кладбище и сложить на могиле.<br />— Поступим вот как, — сказал Хокин, — пока суд да дело, подождем в церкви на паперти. Если вещи к утру останутся на месте, можно будет с чистой совестью взять их обратно. Как-никак погребение встало нам в копеечку.<br />— Сколько мы всего потратили?<br />— По моему расчету, три фунта, пять шиллингов и четыре пенса.<br />— Ладно, — сказала Элизабет, — надо попытаться.<br />Когда сгустились сумерки, фермер с женой, прихватив полотняные простыни, чайник и серебряные ложки, потихоньку выбрались на улицу. Они не решались выйти за порог, пока не разошлись по домам односельчане и не улеглась спать служанка Салли.<br />Супруги заперли за собой дверь фермерского дома. Ночь выдалась темная, ненастная, по небу неслись облака, и когда они смыкались, не оставляя просвета, на дворе не видно было ни зги.<br />Супруги робко жались друг к другу, оглядывались; у кладбищенских ворот они помедлили, прежде чем собраться с духом и войти. Джейбес запасся бутылочкой джина — подбадривать себя и жену.<br />Вместе они водрузили на свежую могилу все хозяйство тетки Джоанны, но налетевший ветер тут же подхватил и развернул простыни, так что их пришлось прижать по углам камнями. Хокины, дрожа от страха, отступили на паперть церкви. Джейбес откупорил пробку, сделал основательный глоток и передал бутылку жене.<br />С небес обрушился дождь, ветер с Атлантики запричитал меж надгробий, пронзительно завыл в зубцах башни, в проемах колокольни. В ночном мраке, за завесой дождя супруги добрые полчаса ничего не видели. Потом облака расползлись на клочья, над кладбищем показалась мертвенно-бледная луна.<br />Ухватив мужа за рукав, Элизабет указала пальцем на могилу. Но он и без того уже глядел во все глаза.<br />И видят супруги: высовывается из могилы костлявая рука, хватает одну из нарядных простыней и тянет. Утянула угол, а вот и всю простыню словно засосало водоворотом; складка за складкой скрывается она под землей.<br />— На саван взяла, — шепнула Элизабет. — Что, интересно, сделает со всем остальным?<br />— Хлебни-ка джину, жуть-то какая.<br />И супруги вновь присосались к бутылке, после чего она изрядно полегчала.<br />— Смотри! — выдохнула Элизабет.<br />И снова на поверхность вынырнули худые длинные пальцы и стали шарить в траве, подбираясь к чайнику. Нашарили вслед за чайником блестевшие в лунном свете ложки. Глядь — выпросталась вторая ладонь, и длинная рука потянулась вдоль могилы к остальным простыням. Подняла их — и тут же, подхваченные ветром, простыни заплескались, как паруса. Рука удерживала их, пока они не наполнились ветром, а потом отпустила; порхнув через кладбище, поверх стены, они улеглись среди чурок на соседнем дворе, где жил плотник.<br />— Хекстам послала, — шепнула Элизабет.<br />Руки тем временем принялись рыться в чайнике, вытряхивая оттуда часть монет.<br />Еще мгновение, и метко запущенные серебряные монеты, звякнув, упали на паперть.<br />Считать их? Супругам было не до того.<br />А руки подобрали наволочки, завернули в них чайник и серебряные ложки, ветер подхватил подброшенную связку и переправил через кладбищенскую стену на двор колесного мастера.<br />По диску луны снова побежала завеса тумана, кладбище потонуло в темноте. Небо прояснилось лишь через полчаса. На кладбище не колыхалась ни единая травинка.<br />— Похоже, нам можно идти, — промолвил Джейбес.<br />— Давай подберем, что она нам бросила.<br />Пошарив по полу, супруги подобрали монеты. Сколько их было, они узнали только дома, при зажженной свече.<br />— Сколько? — спросила Элизабет.<br />— Тютелька в тютельку три фунта, пять шиллингов и четыре пенса, — ответил Джейбес.<br /></span><br />Aunt Joanna, 1904</p> <p>Теги: готические рассказы,тетка Джоанна</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 07 Aug 2020 19:06:18 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=406#p406 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=405#p405 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Карета-призрак</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/312034.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t312034.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t312034.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Главное достоинство рассказа, который вы сейчас от меня услышите, — его достоверность. Это рассказ о событиях моей собственной жизни, и я помню их так ясно, как будто они произошли только вчера. А между тем прошло уже двадцать лет с той ночи. За все эти двадцать лет я рассказывал эту историю только одному человеку, и сейчас мне стоит большого труда заставить себя повторить ее. Все, о чем я прошу, — это не навязывать мне свои толкования. Я не нуждаюсь ни в каких объяснениях и не хочу слушать никаких доводов. Я составил себе вполне определенное мнение о происшедшем, основываясь на свидетельстве своих собственных чувств, и предпочитаю его придерживаться.<br />Ну что ж! Это было ровно двадцать лет назад. Через сутки-двое оканчивался охотничий сезон. Весь день я провел, не выпуская из рук ружья, а добычи — кот наплакал. Ветер — восточный, время действия — декабрь, антураж — поросшая вереском открытая местность на крайнем севере Англии. И я заблудился. Куда как удачную выбрал я для этого обстановку! Приближалась метель: в воздухе уже запорхали первые пушистые хлопья. Сгущались свинцовые сумерки. Я сложил ладонь козырьком и стал с тревогой всматриваться в темнеющую даль, туда, где в десяти — двенадцати милях от меня ковер вереска сменялся низкими холмами. И нигде вокруг ни дымка, ни ограды, ни овечьих следов. Ничего другого мне не оставалось, как идти вперед в надежде набрести хоть на какое-нибудь укрытие. Я вновь взвалил на плечо ружье и из последних сил поплелся вперед: мне ведь с самого утра ни разу не удалось присесть, и за весь день у меня во рту не побывало и маковой росинки.<br />Между тем ветер стих, а снег стал падать со зловещей размеренностью. Вслед за этим похолодало. Быстро наступала ночь. Мрачнело небо, мрачнели и мои перспективы. У меня сжималось сердце, когда я думал о своей молодой жене, о том, как она, ожидая меня, не отходит от окна маленькой гостиницы, где мы остановились, о том, какие мучительные переживания предстоят ей в эту долгую ночь. Мы поженились четыре месяца назад, провели осень в горах на севере Шотландии, а теперь остановились в отдаленной деревушке в Англии, как раз на границе обширных вересковых пустошей. Мы были очень влюблены друг в друга и, разумеется, очень счастливы. Этим утром, когда мы расставались, она умоляла меня вернуться до сумерек, и я ей это обещал. Чего бы только я ни отдал, чтобы сдержать свое слово!<br />Даже теперь, несмотря на усталость, я чувствовал, что мог бы успеть вернуться до полуночи, если бы удалось раздобыть где-нибудь ужин, кров, часок отдохнуть и нанять проводника.<br />Тем временем снег все падал, а ночная тьма сгущалась. Через каждые несколько шагов я останавливался и кричал «ау», но наступавшая после этого тишина казалась еще более глубокой. Потом меня охватило смутное беспокойство, и я начал припоминать рассказы о путешественниках, которые все шли и шли в снегопад, пока усталость не брала над ними верх и они ложились и засыпали, чтобы никогда не проснуться. «Можно ли продержаться на ногах всю эту долгую темную ночь? — спрашивал я себя. — Не настанет ли момент, когда мне откажут силы и ослабеет решимость? И когда я тоже усну навсегда?» Я содрогнулся. Как это ужасно — умереть именно сейчас, когда жизнь кажется такой прекрасной! Как это ужасно для моей любимой, ведь она всем сердцем… Но прочь эти мысли! Чтобы прогнать их, я снова принялся кричать, еще громче, чем раньше, потом стал напряженно вслушиваться. Прозвучал вдали ответный крик — или мне почудилось? Я снова крикнул «ау», и снова мне ответило эхо. Потом из темноты внезапно показалось колеблющееся пятно света. Оно перемещалось, исчезало, снова приближалось, становясь все крупнее и ярче. Я понесся сломя голову навстречу ему и, к своей великой радости, очутился лицом к лицу с каким-то стариком, несшим фонарь.<br />— Слава Богу! — невольно вырвалось у меня.<br />Он поднял фонарь и, прищурившись, хмуро взглянул мне в лицо.<br />— Это еще за что? — проворчал он угрюмо.<br />— Как же — за тебя! Я уж боялся, что пропаду здесь в снегу.<br />— Здесь уже много народу сгинуло, почему бы и вам не сгинуть, если на то воля Божья?<br />— Если есть на то воля Божья, чтобы мы сгинули вместе, то так тому и быть. Но без тебя, дружище, я здесь пропадать не намерен. Сколько миль отсюда до Дуолдинга?<br />— Добрых двадцать или около того.<br />— А до ближайшей деревни?<br />— Ближайшая деревня — Уайк, и до нее двенадцать миль в другую сторону.<br />Ну а сам ты где живешь?<br />— Вон там. — Он слегка дернул рукой, в которой держал фонарь.<br />— Ты сейчас идешь домой, наверное?<br />— Может, и так.<br />— Тогда я иду с тобой.<br />Старик покачал головой и в раздумье потер себе нос ручкой фонаря.<br />— Без толку и пытаться, — проворчал он. — Нипочем он вас не впустит, знаю я его.<br />— Ну, это мы посмотрим, — живо отозвался я. — А кто это — он?<br />— Хозяин.<br />— А кто он такой?<br />— Ни к чему вам это знать, — последовал бесцеремонный ответ.<br />— Ну ладно, ладно, ты иди вперед, а я уж позабочусь о том, чтобы получить крышу над головой и ужин.<br />— Как же, держи карман шире, — пробормотал мой собеседник, волей-неволей вынужденный стать моим проводником, и, продолжая покачивать головой, заковылял через снегопад прочь, похожий на гнома. Вскоре во тьме перед нами возникла какая-то большая расплывчатая масса, и навстречу нам с бешеным лаем бросилась громадная собака.<br />— Это тот самый дом? — спросил я.<br />— Он самый. Лежать, Бей! — И старик стал шарить в карманах, разыскивая ключи.<br />Я подошел к нему вплотную, чтобы не упустить возможность проникнуть в дом. В кружке света от фонаря я увидел, что дверь густо усеяна железными остриями, как в тюрьме. В следующее мгновение он повернул ключ в замке, и я протиснулся мимо него в дверь.<br />Очутившись в доме, я с любопытством огляделся. Я находился в большом, с деревянным потолком, холле. Судя по всему, его использовали для самых разнообразных надобностей. В одном углу, как в амбаре, возвышалась до самого потолка куча зерна. В другом были свалены мешки с мукой, сельскохозяйственный инвентарь, бочки и всевозможный хлам. С потолочных балок свисали рядами окорока, большие куски соленой свинины и пучки засушенных трав, запасенные на зиму. В центре стоял какой-то большой предмет, завернутый в неопрятный матерчатый чехол. По высоте он достигал половины расстояния до стропил перекрытия. Я приподнял край чехла и был поражен: под ним обнаружился крупных размеров телескоп, установленный на передвижной платформе на четырех колесиках. Труба телескопа была изготовлена из крашеного дерева и скреплена грубыми металлическими обручами. Рефлектор, насколько я мог разглядеть в полутьме, был не меньше пятнадцати дюймов в диаметре. Пока я разглядывал этот инструмент и размышлял над вопросом, не является ли он изделием какого-нибудь доморощенного оптика, резко зазвенел колокольчик.<br />— Это вас, — сказал мой проводник с недоброй усмешкой. — Вот его комната.<br />Он указал на низкую темную дверь в противоположной стороне холла. Я пересек холл, громко постучал и вошел, не дожидаясь приглашения. Из-за стола, заваленного книгами и бумагами, поднялся седой старик гигантского роста и заговорил суровым тоном:<br />— Кто вы такой? Как сюда добрались? Чего вы хотите?<br />— Джеймс Маррей, адвокат. Пешком, из Дуолдинга. Еды, питья и ночлега.<br />Старик грозно сдвинул свои густые брови.<br />— Мой дом не увеселительное заведение, — заявил он высокомерно. — Джейкоб, как ты посмел впустить сюда постороннего?<br />— Я его не впускал, — проворчал тот. — Он сам за мной увязался, отпихнул меня и ворвался в дом. Мне не под силу с ним тягаться: в нем шесть футов два дюйма,[153 - Около 188 см.] не меньше.<br />— Будьте любезны объяснить, сэр, по какому праву вы силой ворвались в мой дом?<br />— По тому же праву, по какому я уцепился бы за вашу лодку, если бы тонул. По праву самосохранения.<br />— Самосохранения?<br />Я ответил коротко:<br />— Снегу выпало уже не меньше дюйма, а к утру его будет достаточно, чтобы полностью засыпать мой труп.<br />Он подошел к окну, отдернул тяжелую темную занавеску и выглянул наружу.<br />— Верно, — согласился он. — Если хотите, можете остаться до утра. Джейкоб, подай ужин.<br />Он дал мне знак сесть, сам тоже уселся и вновь погрузился в свои, прерванные мною, занятия.<br />Я поставил ружье в угол, придвинул стул к камину и неспешно оглядел помещение. Эта комната была меньше, чем холл, и не так загромождена, однако содержала в себе много такого, что возбудило мое любопытство. Пол голый, без ковров. Беленые стены кое-где были разрисованы загадочными чертежами, кое-где заставлены полками, ломившимися под тяжестью каких-то научных приборов, по большей части неизвестного мне назначения. По одну сторону от камина стоял книжный шкаф, заполненный пыльными фолиантами, по другую — небольшой орган, причудливо декорированный цветными изображениями средневековых святых и чертей. Через полуоткрытую дверцу шкафа в дальнем конце комнаты я видел обширную коллекцию минералов, хирургические инструменты, тигли, реторты, лабораторную посуду. На каминной полке рядом со мной стояли, среди прочего, модель Солнечной системы, небольшая гальваническая батарея и микроскоп. На каждом стуле что-нибудь да лежало. В каждом углу громоздилась гора книг. Даже пол был усеян картами, гипсовыми слепками, бумагами, кальками и прочим мыслимым и немыслимым ученым хламом.<br />Я осматривался с изумлением, которое росло по мере того, как мой взгляд перемещался от одного случайного предмета к другому. Такую удивительную комнату я видел впервые, но еще более удивительно было обнаружить ее в одиноком фермерском доме, в этих диких, заброшенных местах! Снова и снова я переводил взгляд с хозяина дома на окружающую обстановку и обратно, спрашивая себя, кто он и чем занимается. Его голова была необычайно красива, но это была скорее голова поэта, а не естествоиспытателя. Широкая на уровне висков, с выступающими надбровными дугами, увенчанная массой жестких, совершенно седых волос, эта голова своими идеальными очертаниями и отчасти своей массивностью напоминала голову Людвига ван Бетховена. Те же глубокие складки вокруг рта, те же суровые морщины на лбу, то же выражение сосредоточенности. Пока я рассматривал этого человека, открылась дверь и Джейкоб внес ужин. Хозяин дома захлопнул книгу, встал и с большей любезностью, чем до сих пор, пригласил меня к столу.<br />Передо мной оказались блюдо с окороком, яичницей и большой буханкой черного хлеба, а также бутылка превосходного хереса.<br />— Мне нечего предложить вам, сэр, кроме самой простой деревенской пищи, — посетовал хозяин. — Надеюсь, ваш аппетит поможет вам примириться с убожеством наших припасов.<br />Я уже успел наброситься на еду и, энергично запротестовав, с пылом оголодавшего охотника стал уверять, что в жизни не ел ничего вкуснее.<br />Хозяин чопорно поклонился и принялся за собственный ужин, состоявший всего лишь из кувшина молока и миски овсянки. Мы ели молча. Когда мы закончили, Джейкоб унес поднос. Я снова придвинул свой стул к огню. Хозяин, к моему удивлению, проделал то же самое и, резко повернувшись ко мне, сказал:<br />— Сэр, я прожил здесь в совершенном уединении двадцать три года. За все это время мне почти не приходилось встречаться с чужими людьми, и я ни разу не держал в руках газеты. Вы первый незнакомый человек, который переступил порог моего дома за более чем четыре года. Не будете ли вы любезны сообщить мне кое-какие сведения о внешнем мире, с которым я так давно прервал всякую связь?<br />— Пожалуйста, задавайте вопросы, — ответил я. — Я от души рад вам служить.<br />Он наклонил голову в знак признательности, потом оперся подбородком на руки, устремил взгляд на огонь в камине и начал свои расспросы.<br />Интересовался он в первую очередь наукой. Он почти ничего не знал о том, как используются в практической жизни последние научные достижения. Я не знаток науки и отвечал, насколько мне позволяли мои скудные познания; но задача оказалась не из простых, и я облегченно перевел дух, когда мой собеседник от расспросов перешел к комментариям и начал высказывать свои суждения о фактах, с которыми я попытался его ознакомить. Он говорил, а я слушал как зачарованный. Он, думаю, едва помнил о моем присутствии. Это были мысли вслух. Я никогда не слышал ничего подобного. Знакомый со всеми направлениями философии, тонкий в анализе, смелый в обобщениях, он изливал свои мысли непрерывным потоком. Не меняя согбенной позы и не спуская глаз с огня, он переходил от темы к теме, от рассуждения к рассуждению, как вдохновенный мечтатель. От прикладных наук к философии, от электричества в проводах к электричеству в человеке, от Ватта к Месмеру, от Месмера к Райхенбаху, от Райхенбаха к Сведенборгу, Спинозе, Кондильяку, Декарту, Беркли, Аристотелю, Платону,[154 - Джеймс Ватт (Уатт, 1736–1819) — английский изобретатель, создатель парового двигателя. Франц Антон Месмер (1734–1815) — австрийский врач и мистик, изобретатель «месмеризма» — способа лечения болезней с помощью так называемого «животного магнетизма» — прикосновениями рук или металлических пластин. Барон Карл фон Райхенбах (1788–1869) — немецкий исследователь медиумизма и химик, автор «Афоризмов касательно чувствительности и Од». Эммануэль Сведенборг (1688–1772) — шведский естествоиспытатель, мистик и теософ. Бенедикт Спиноза (1632–1677) — голландский философ-материалист и пантеист, автор «Богословско-политического трактата» (1670) и «Этики» (1677). Этьен Бонно де Кондильяк (1715–1780) — французский философ-сенсуалист. Рене Декарт (1596–1650) — французский математик и философ-рационалист. Джордж Беркли (1685–1753) — ирландский философ, представитель субъективного идеализма. Аристотель (384–322 до н. э.) и Платон (427–347 до н. э.) — выдающиеся древнегреческие мыслители.] к магам и мистикам Востока — эти переходы ошеломляли своим разнообразием и размахом, но в его устах звучали просто и гармонично, как музыка. Постепенно (не помню, какая цепь умозаключений этому предшествовала) он перешел в ту область, которая перешагивает границы даже самой смелой философии и простирается неведомо куда. Он заговорил о душе и ее чаяниях, о духе и его возможностях, о ясновидении, пророчествах, обо всех тех феноменах, которые именуются духами, призраками или привидениями, в чье существование во все века многие верили, в то время как скептики их отрицали.<br />— Люди, — утверждал он, — все менее склонны верить во что-либо выходящее за пределы доступной им очень узкой сферы понятий, и ученые поощряют эту гибельную тенденцию. Они называют баснями все, что не поддается экспериментальному исследованию. Все, что нельзя изучить в лаборатории или на анатомическом столе, они отвергают как фальшивку. С каким другим суеверием они воевали так долго и ожесточенно, как с верой в привидения? И в то же время какое другое суеверие так прочно и надолго укоренилось в умах людей? Укажите мне, какой всеми признанный факт из области физики, истории, археологии подтвержден столь многочисленными и разнообразными свидетельствами? И этот феномен, известный людям всех рас, во все исторические периоды, во всех уголках земли, всем, от знаменитых мудрецов древности до самых примитивных дикарей, живущих в наши дни, христианам, язычникам, материалистам, — современные философы называют детскими сказками. Самые обстоятельные свидетельства у них на чаше весов превращаются в пух. Сопоставление причин и следствий, прием, используемый в физике, отвергается при этом как не заслуживающий внимания. Показания надежных свидетелей, которые при судебном разбирательстве рассматриваются как решающий аргумент, здесь ничего не стоят. Человека, который думает, прежде чем произнести хоть одно слово, называют пустым болтуном. Человека, который верит, причисляют к разряду мечтателей или глупцов.<br />Он произнес это с горечью. Несколько минут он молчал, потом поднял голову и заговорил изменившимся голосом:<br />— И я думал, исследовал, верил и не боялся высказывать свои суждения вслух. И я, вслед за другими, прослыл визионером, и надо мной потешались современники и изгнали меня с нивы науки, где я с честью подвизался все лучшие годы своей жизни. Это произошло ровно двадцать три года назад. Вы видите, как я живу теперь. Так я прожил все эти годы. Мир забыл меня, а я забыл мир. Вот вам моя история.<br />— Очень печальная история, — пробормотал я, не найдя другого ответа.<br />— Самая обычная. Я пострадал за правду, как пострадали до меня многие, кто был лучше и мудрее.<br />Он встал, видимо не желая продолжать этот разговор, и подошел к окну.<br />— Снегопад прекратился, — заметил он, задернул занавеску и вернулся к камину.<br />— Прекратился! — воскликнул я и вскочил на ноги в нетерпении. — Если бы только можно было… Но нет! Это безнадежно. Если бы даже удалось найти дорогу, пройти двадцать миль до наступления ночи мне сейчас не под силу.<br />— Пройти до ночи двадцать миль! — повторил хозяин дома. — Что это вам пришло в голову?<br />— Жена, — ответил я, волнуясь. — Моя жена не знает, что я заблудился, и сейчас сходит с ума от тревоги.<br />— А где она?<br />— В Дуолдинге, в двадцати милях отсюда.<br />— В Дуолдинге, — повторил он в раздумье. — Да, верно, это в двадцати милях. Но… вам так не терпится туда попасть, что вы не хотите подождать шесть-восемь часов?<br />— Очень не терпится; я отдал бы сейчас десять гиней за проводника и лошадь.<br />— Это может обойтись вам намного дешевле, — сказал он с улыбкой. — В Дуолдинге ночью останавливается для смены лошадей почтовая карета с севера. Она проезжает в пяти милях отсюда. Приблизительно через час с четвертью она должна быть на перекрестке. Если бы Джейкоб проводил вас через пустошь до старой дороги, то вы, я думаю, смогли бы добраться до того места, где она соединяется с новой?<br />— Проще простого! Это замечательно!<br />Он опять улыбнулся, позвонил в колокольчик, дал распоряжения старому слуге, вытащил из шкафа, где хранились химикалии, бутылку виски и рюмку и сказал:<br />— Снег глубокий, идти будет тяжело. Стаканчик шотландского виски на дорогу?<br />Я бы отказался от спиртного, но он стал настаивать, и я выпил. Напиток опалил мне горло, как жидкое пламя. У меня перехватило дыхание.<br />— Виски крепкий, но теперь мороз вам будет нипочем. А сейчас не теряйте времени. Доброй ночи!<br />Я поблагодарил его за гостеприимство и хотел пожать ему руку, но он отвернулся, прежде чем я успел закончить фразу. Еще через мгновение я пересек холл. Джейкоб запер за мной дверь дома, и мы оказались на обширном, пустом, белом от снега пространстве.<br />Ветер стих, но, несмотря на это, было очень холодно. На черном небосклоне не виднелось ни одной звезды. Ни звука вокруг, только поскрипывание снега у нас под ногами нарушало давящую тишину ночи. Джейкоб, не в восторге от данного ему поручения, ковылял впереди в угрюмом молчании, в руках — фонарь, в ногах — тень. Я шагал следом, взвалив на плечо ружье; беседовать мне хотелось не больше, чем ему. У меня из головы не шел человек, в доме которого я только что побывал. В моих ушах еще звучал его голос. Его красноречие все еще владело моим воображением. Удивительно, но я помню по сей день, как в моем разгоряченном мозгу всплывали целые фразы и фрагменты фраз, вереницы блестящих образов, вспоминались дословно обрывки остроумнейших рассуждений. Размышляя об услышанном и пытаясь восполнить забытые звенья в цепи умозаключений, я шел по пятам за проводником, погруженный в свои мысли и глухой ко всему окружающему. Мне казалось, что прошло минут пять, не больше, когда Джейкоб внезапно остановился и произнес:<br />— Вот она, дорога. Держитесь по правую руку от каменной ограды, и не заплутаете.<br />— Значит, это — старая дорога?<br />— Ага, она самая.<br />— А далеко еще до перекрестка?<br />— Почти три мили.<br />Я вынул кошелек, и у Джейкоба сразу развязался язык.<br />— Дорога тут ничего себе, если идти пешком, а для карет чересчур узкая и крутая. Вы увидите, впереди возле столба разломана ограда. Ее так и не починили после того, как стряслось несчастье.<br />— Какое несчастье?<br />— Почтовая карета свалилась ночью в долину — пролетела добрых пятьдесят футов или еще поболе. Там самая худая дорога, хуже нет во всем графстве.<br />— Какой ужас! Сколько человек погибло?<br />— Все. Когда их нашли, четверо уже не дышали, а двое других померли на следующее утро.<br />— А когда это случилось?<br />— Ровно девять лет назад.<br />— Ты сказал, около столба? Я это запомню. Доброй ночи.<br />— Доброй ночи, сэр, благодарствуйте. — Джейкоб опустил в карман свои полкроны, слегка коснулся рукой шляпы и поплелся восвояси.<br />Я не выпускал из виду свет его фонаря, пока он окончательно не исчез, потом повернулся и продолжил путь в одиночку. Это было сейчас совсем не трудно. Несмотря на то что небо было черно как сажа, очертания каменной ограды ясно виднелись на фоне слабо поблескивавшего снега. Какая тишина царила вокруг — только скрип моих шагов и больше ни звука. Какая тишина и какое одиночество! Странное, тоскливое чувство стало овладевать мной. Я ускорил шаги. Начал напевать отрывок какой-то мелодии. Вообразил себя владельцем громадных сумм и принялся в уме вычислять от них сложные проценты. Короче, я делал все возможное, чтобы забыть о тех поразительных теориях, которые мне недавно пришлось услышать, и до некоторой степени в этом преуспел.<br />Ночной воздух тем временем становился все морознее, и, хотя шел я быстро, согреться мне не удавалось. Ноги мои были холодны как лед, руки потеряли чувствительность и машинально сжимали ружье. Я даже начал задыхаться, как будто шел не пологой дорогой на севере Англии, а взбирался на самую крутую вершину Альп. Это так огорчило меня, что я был принужден ненадолго остановиться и прислониться к каменной ограде. Взглянув случайно назад, я, к величайшему облегчению, заметил далекий огонек, похожий на приближающийся свет фонаря. Сначала я решил, что это возвращается Джейкоб, но тут же увидел второй огонек, который двигался параллельно первому с той же скоростью. Нетрудно было догадаться, что это огни экипажа, хотя странно было, что кто-то решился пуститься в путь по такой явно заброшенной и опасной дороге.<br />Однако факт оставался фактом: огни росли и становились ярче с каждым мигом, и мне даже представилось, что я уже могу различить между ними очертания кареты. Продвигалась она очень быстро и совершенно бесшумно. Оно и понятно: глубина снега под колесами достигала почти фута.<br />Когда карета за фонарями была уже хорошо видна, она показалась мне подозрительно высокой. Внезапно меня пронзила догадка: а что если я уже прошел перекресток, не заметив в темноте столб, и не тот ли это почтовый экипаж, который мне и нужен?<br />Мне не пришлось долго ломать голову над этим вопросом, потому что в то же мгновение карета вынырнула из-за изгиба дороги: кондуктор, кучер, наружный пассажир, четверка серых лошадей, от которых шел пар. Все это я увидел в облачке света: в нем, будто два огненных метеора, сверкали фонари.<br />Я замахал шляпой и с криком кинулся вперед. Почтовая карета на полной скорости пронеслась мимо. Я испугался, что меня не заметили, но в следующую секунду убедился в обратном. Кучер осадил лошадей. Кондуктор, облаченный в накидку с капюшоном и укутанный шарфом по самые глаза, не ответил на мой оклик и даже не пошевелился, не говоря уже о том, чтобы спрыгнуть на землю. Он, видимо, крепко уснул под стук экипажа. Наружный пассажир тоже не повернул головы. Я сам открыл дверцу, прошмыгнул на свободное сиденье и поздравил себя с удачей.<br />Внутри кареты, как мне почудилось, было еще холоднее, чем снаружи, если только это возможно, и почему-то неприятно пахло сыростью. Я оглядел своих спутников. Оказалось, что все трое мужчины. Все молчали. Не похоже было, что они спят, но каждый забился в свой угол и как будто погрузился в размышления. Я попытался завязать разговор.<br />— До чего же холодно сегодня, — начал я, обращаясь к пассажиру, сидевшему напротив.<br />Он поднял голову, посмотрел на меня, но ничего не ответил.<br />— Кажется, пришла настоящая зима, — продолжил я.<br />Угол, в котором он сидел, был плохо освещен, и я не мог разглядеть его лицо, но видел, что он по-прежнему смотрит в мою сторону. Тем не менее ответа я не получил.<br />В иное время я выказал бы, возможно, некоторую досаду, но в тот момент мне было не до того: слишком уж неуютно я себя чувствовал. Мороз пробирал меня до мозга костей, а странный запах в экипаже вызывал неодолимую тошноту. Все мое тело сотрясала дрожь. Обратившись к соседу слева, я спросил, не будет ли он возражать, если я открою окно.<br />Он не произнес ни слова и даже не пошевелился.<br />Я повторил свой вопрос громче, но результат был тот же. Тогда я потерял терпение и потянул вниз раму. Кожаный ремень лопнул у меня в руке, и я заметил, что стекло покрыто толстым слоем плесени, которая, видимо, нарастала не один год. Тут я обратил внимание на то, в каком состоянии находится наш экипаж. Я осмотрел его более внимательно при неверном свете наружного фонаря. Оказалось, что он готов был не сегодня-завтра развалиться. Все в нем было не только неисправно, а просто-напросто давно обветшало. Оконные рамы расщеплялись от одного прикосновения. Кожаные прокладки сгнили и покрылись плесенью. Пол буквально разрушался под ногами. Короче говоря, весь экипаж отсырел. Видимо, его извлекли из-под навеса, где он истлевал годами, чтобы разок использовать по назначению.<br />Я повернулся к третьему пассажиру, к которому до сих пор не обращался, и отважился высказать еще одно замечание.<br />— Эта карета в плачевном состоянии, — проговорил я. — Наверное, основной экипаж в починке, а это — замена?<br />Он слегка повернул голову и молча взглянул мне в лицо. Этот взгляд я буду помнить всю жизнь. У меня внутри все похолодело. У меня и сейчас все холодеет внутри, когда я это вспоминаю. Глаза его горели свирепым неестественным огнем. Лицо было мертвенно-бледно, губы бескровны, поблескивавшие зубы оскалены, словно в агонии.<br />Слова замерли у меня на устах, душу охватил ужас — смертельный ужас. Глаза мои к тому времени привыкли к темноте, и кое-что я уже неплохо различал. Я обернулся к соседу напротив. Он тоже смотрел на меня, и я увидел ту же поразительную бледность, тот же холодный блеск глаз. Я провел рукой по лбу, повернулся к пассажиру, сидевшему рядом, и увидел… О Боже! Как мне описать то, что я увидел? Я увидел, что он не живой человек — что живой здесь только я один! На их ужасных лицах, на волосах, влажных от могильной росы, на платье, запачканном землей и разлезавшемся от ветхости, на их руках, руках давно погребенных покойников, блуждало бледное фосфорическое свечение — призрак распада. Живыми были только глаза, их ужасные глаза, и эти глаза были устремлены на меня с угрозой!<br />У меня вырвался крик ужаса, дикий, нечленораздельный крик, мольба о помощи и пощаде. Я бросился к дверце и безуспешно попытался ее открыть.<br />И в этот краткий миг, как при вспышке молнии, живо и четко я увидел свет луны в разрыве штормовых облаков, зловещий дорожный столб, похожий на предостерегающе поднятый палец, разбитый парапет, проваливавшихся лошадей, черную бездну внизу. Карету встряхнуло, как при качке на море. Потом громкий треск — невыносимая боль — и, наконец, темнота.<br />Мне казалось, что прошли годы, когда я пробудился от глубокого сна и увидел жену, сидевшую у моей постели. Я умолчу о последовавшей за этим сцене и перескажу в нескольких словах то, что она рассказывала мне, не переставая со слезами на глазах благодарить небеса за мое спасение. Я свалился в пропасть недалеко от того места, где старая дорога соединяется с новой. Меня спасло от верной смерти только то, что я упал на глубокий сугроб у подножия скалы. Там меня и обнаружили, когда рассвело, пастухи. Они отнесли меня в ближайшее укрытие и привели на помощь хирурга. Тот констатировал помрачение сознания, бред, перелом руки и сложный перелом костей черепа. По письмам, обнаруженным в бумажнике, установили мое имя и адрес, вызвали жену, и благодаря своей молодости и здоровой конституции я в конце концов пошел на поправку. Не знаю, нужно ли говорить, что место моего падения было в точности то самое, где девять лет назад произошло ужасное несчастье с почтовой каретой.<br />Я ни слова не сказал жене о своем жутком приключении. Поведал только хирургу, который лечил меня, но он счел все описанное бредом, порожденным мозговой горячкой. Много раз мы спорили и наконец, убедившись, что более не способны владеть собой во время этих дискуссий, решили прекратить их. Можете думать об этом происшествии все, что вам угодно, а я знаю определенно, что двадцать лет назад был четвертым пассажиром в карете-призраке.<br /></span><br />The Phantom Coach, 1864</p> <p>Теги: готические рассказы,карета-призрак</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 07 Aug 2020 19:03:13 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=405#p405 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=404#p404 <p><span style="display: block; text-align: left"><strong>Новый перевал</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/715517.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t715517.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t715517.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">То, о чем я собираюсь рассказать, произошло четыре года назад осенью, когда я путешествовал по Швейцарии со своим старым другом по школе и колледжу Эгертоном Вульфом.<br />Однако, прежде чем продолжить, я хотел бы заметить, что мой незамысловатый рассказ не претендует на художественность. Я — самый обыкновенный, прозаический человек, зовут меня Френсис Легрис, по профессии я адвокат. Полагаю, трудно найти людей, менее расположенных смотреть на жизнь с романтической точки зрения или давать волю воображению. Мои недоброжелатели и люди, хлопочущие об исправлении моих недостатков, считают, что привычку к недоверчивости я довожу порой до грани всеобъемлющего скептицизма. И в самом деле, я готов признать, что мало доверяю тому, чего не слышал и не видел сам. Но за свой рассказ я готов поручиться, поскольку он повествует о моих личных наблюдениях. Я не собираюсь ничего прибавлять к тому, что видели мои глаза при ясном свете дня: это всего лишь изложение фактов, очевидцем которых мне пришлось стать.<br />Итак, я путешествовал тогда по Швейцарии с Эгертоном Вульфом. Это было не первое наше совместное путешествие — мы частенько отдыхали вдвоем, но, похоже, последнее. Вульф был обручен и весной собирался жениться на очень красивой, очаровательной девушке, дочери одного баронета с севера.<br />Вульф был красивый малый — высокий, изящный, темноволосый и темноглазый, поэт, мечтатель, художник — полная противоположность мне; в общем, мы отличались друг от друга по характеру и прочим природным качествам настолько, насколько это возможно. И все же мы прекрасно ладили — мы были верные друзья и самые лучшие товарищи по путешествиям на всем белом свете.<br />В этот раз мы начали свой отдых, целую неделю пробездельничав в местечке, которое я буду называть Обербрунн — восхитительное место, воплощение Швейцарии, состоявшее из одного большого деревянного здания (наполовину водолечебница, наполовину отель), двух меньших по размеру строений, называемых Dependances,[127 - Пристройки (фр.).] крошечной церквушки, колокольни, выкрашенной в зеленый цвет, с верхушкой-луковкой, и маленькой деревни, все дома которой теснились на продуваемом ветрами горном плато примерно в трех тысячах футов над озером и долиной.<br />Здесь, вдали от мест, осаждаемых британскими туристами и членами клуба любителей альпийских видов спорта, мы читали, курили, карабкались по склонам, вставали с рассветом, совершенствовались в немецком языке и готовились к предстоявшему пешему путешествию с рюкзаками.<br />Но вот наш недельный отдых подошел к концу, и мы собрались в путь — несколько позже, чем следовало бы, поскольку нам предстояло прошагать целых тридцать миль, а солнце поднялось уже высоко.<br />Утро, однако, выдалось великолепное, небо полнилось светом, дул прохладный ветерок. Эта яркая картина и сейчас стоит у меня перед глазами: мы спускаемся по ступенькам отеля и видим, что проводник уже ждет нас. На поляне, вокруг фонтанчика над источником, собрались курортники-водохлебы; толпа бродячих торговцев с украшениями из оленьих рогов и игрушками, вырезанными из дерева и кости, сидит полукругом возле двери; пять-шесть малолетних босоногих горцев бегают туда-сюда, продавая лесную малину; долина внизу усеяна крошечными деревеньками, по ней вьется ручей, издали похожий на сверкающую серебряную нить, до половины склона темнеет сосновый лес, заснеженные пики гор сверкают на горизонте.<br />— Bon voyage![128 - Счастливого пути! (фр.)] — сказал наш добрый хозяин д-р Штайгль, в последний раз пожимая нам руки.<br />— Bon voyage! — подхватили официанты и зеваки.<br />Три-четыре курортника у фонтанчика приподняли шляпы, дети в оборванной одежонке бежали за нами с ягодами до самых ворот — вот мы и отправились в дорогу.<br />Сначала тропа шла вдоль склона горы, сквозь сосновый лес и возделанные поля, где, созревая, золотилась кукуруза, и сено ожидало позднего сенокоса. Затем она постепенно начала спускаться — потому что между нами и перевалом, который нам предстояло сегодня преодолеть, лежала долина. По мягким зеленым склонам и рдеющим яблочным садам мы вышли к голубому озеру, обрамленному камышами, где сняли лодку с полосатым тентом, как на Лаго-Маджоре,[129 - Лаго-Маджоре — озеро на границе Швейцарии и Италии.] и наш лодочник принялся усердно грести. На полпути он устроил себе отдых и исполнил йодль.[130 - Йодль — принятое у тирольцев звукоподражательное название традиционной для всей Швейцарии особой манеры пения без слов, с характерным быстрым переключением голосовых регистров, то есть с чередованием грудных и фальцетных звуков.]<br />На противоположном берегу дорога сразу устремилась вверх — по словам проводника, можно было считать, что подъем на Хоэнхорн уже начался.<br />— Это, однако, meine Herren[131 - Господа (нем.).] — сказал он, — всего лишь часть старого перевала. За ним плохо смотрят, потому что никто, кроме деревенских и путешественников из Обербрунна, этой дорогой уже не ходит. А вот выше мы свернем на Новый Перевал. Великолепная дорога, meine Herren, прекрасная, как Симплон,[132 - Симплон — тоннель длиной 19,5 км, в котором проходит железная дорога между Швейцарией и Италией.] широкая — в карете можно проехать. Ее открыли только этой весной.<br />— Во всяком случае, мне вполне хватает и старой дороги! — сказал Эгертон, засовывая сорванные незабудки за ленту своей шляпы. — Это точно кусочек Аркадии,[133 - Аркадия — горная область в центральной части. У эллинистических поэтов и Вергилия картины природы Аркадии — фон для описания идиллических сцен из пастушеской жизни («аркадские пастухи», счастливая Аркадия).] невесть как сюда попавший!<br />И в самом деле, место было уединенное и поразительно красивое. Простая неровная тропа вилась по крутому склону в мягкой зеленой тени, среди больших деревьев и замшелых скал в пятнах бархатистого лишайника. Вдоль тропы бежал говорливый ручеек, то глубоко утопая в папоротниках и травах, то наполняя примитивную поилку, выдолбленную в древесном стволе, то переломленным солнечным лучом пересекая нам дорогу; иногда он разбивался пенным водопадиком где-то поодаль, чтобы снова появиться рядом с нами через несколько шагов.<br />Потом сквозь завесу листьев стали проглядывать кусочки голубого неба и золотые лучи солнца. Маленькие рыжие белки перебегали с ветки на ветку, в глубине густой травы по обе стороны тропы виднелись густые заросли папоротника, красные и золотые мхи, голубые колокольчики, тут и там алела мелкая лесная земляника. Прошагав почти час, мы вышли на поляну, в середине которой стоял суровый высокий монолит; древний, выцветший от времени, покрытый грубой резьбой, точно рунический памятник,[134 - Руны — древнескандинавские письменные знаки (всего известно около 6 000 рунических надписей и текстов).] — он представлял собой примитивный пограничный камень между кантонами Ури и Унтервальден.[135 - между кантонами Ури и Унтервальден… — В 1291 г. кантон Ури заключил союз с кантонами Унтервальден и Швитц — «вечный союз», положивший начало Швейцарской конфедерации.]<br />— Привал! — закричал Эгертон, бросаясь на траву и растянувшись там во весь рост. — Eheu, fugaces![136 - Увы, мчатся! (лат.)] — а часы короче, чем годы. Почему же не насладиться ими?<br />Но наш проводник, по имени Петер Кауфман, тут же вмешался, по обыкновению всех проводников: то, что мы задумали, его решительно не устроило. Он заверил, что совсем рядом, в пяти минутах хода, имеется горная гостиница.<br />— Превосходная маленькая гостиница, где продают хорошее красное вино.<br />Итак, мы подчинились судьбе и Петеру Кауфману и продолжили путь наверх. Вскоре, как он и предсказывал, мы увидели ярко освещенное открытое место и деревянное шале на уступе плато, нависавшем над головокружительной пропастью. Под шпалерой, увитой виноградными лозами, на самом краю скалы расположились три горца, занятых флягой вышеупомянутого красного вина.<br />В этом живописном гнездышке мы устроили полуденный привал. Улыбчивая Madchen[137 - Девушка (нем.).] принесла нам кофе, серый хлеб и козий сыр, а проводник вытащил из сумки большой ломоть сухого черного хлеба и присоединился к горцам, распивавшим его любимое вино.<br />Мужчины весело болтали на своем малопонятном местном наречии. Мы сидели молча, рассматривая глубокую туманную долину и большие аметистовые горы вдали, пересеченные голубыми ниточками водопадов.<br />— Бывают, наверное, моменты, — начал Эгертон Вульф, — когда даже люди вроде тебя, Фрэнк, — светские и любящие общество — чувствуют, как в них просыпается первобытный Адам, какая-то смутная тяга к идиллической жизни лесов и полей, о которой мы, мечтатели, достаточно безумные в глубине души, все еще вздыхаем как о чем-то самом прекрасном.<br />— Ты имеешь в виду, не мечтаю ли я иногда жить, как швейцарский крестьянин-фермер в sabots, a goitre,[138 - В сабо и гетрах (фр.).] с женой, бесформенной внешне и бестолковой внутри, и с cretin[139 - Кретином (нем.).] дедушкой ста трех лет от роду? Ну нет, я предпочитаю оставаться самим собой.<br />Мой друг улыбнулся и тряхнул головой.<br />— Почему мы считаем столь очевидным, — сказал он, — что нельзя культивировать собственные мозги и землю одновременно? Гораций, не имея упомянутых тобой дополнений, любил деревенскую жизнь и обратил ее в бессмертную поэзию.[140 - Гораций… любил деревенскую жизнь… — Ср.:«Вот в чем желания были мои: необширное поле,Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник,К этому лес небольшой! И лучше и больше послалиБоги бессмертные мне; не тревожу их просьбою боле,Кроме того, чтобы эти дары мне оставил Меркурий».(«Сатиры», II, 6, 1–5. Пер. М. Дмитриева)]<br />— Мир с тех пор не единожды повернулся, мой милый, — ответил я философски. — В наши дни наилучшая поэзия происходит из городов.<br />— И худшая тоже. Видишь вон там снежные лавины?<br />Проследив взгляд приятеля, я обнаружил сгусток белого дыма, скользивший по склону огромной горы на противоположной стороне долины. За ним последовал еще один и еще. Где начинались лавины, куда они низвергались, разглядеть было нельзя. Издали не было слышно даже их зловещего грохота. Бесшумно промелькнув, они так же бесшумно исчезли.<br />Вульф тяжело вздохнул.<br />— Бедный Лоуренс, — сказал он. — Швейцария была его мечтой. Он грезил Альпами так же страстно, как другие мечтают о деньгах или славе.<br />Лоуренс был его младшим братом, которого я никогда не видел. Этот многообещающий юноша лет десять-двенадцать назад надорвал здоровье в Аддискомбе и умер в Торки от скоротечной чахотки.[141 - …надорвал здоровье в Аддискомбе… — По-видимому, здесь подразумевается служба в акционерном обществе «Бритиш Ист-Индия Компани» (прекратило свое существование в 1858 г.), резиденция которого находилась в Аддискомбе, расположенном в Кройдоне (административный район на юге Лондона).Торки — курорт на юго-западном побережье Англии.]<br />— И что, он так и не осуществил свою мечту?<br />— Нет, он вообще не выезжал из Англии. Сейчас врачи, как я слышал, прописывают легочным больным бодрящий климат, но тогда все было иначе. Бедняга! Мне иногда представляется, что если бы он осуществил свою мечту, то остался бы жив.<br />— Я бы на твоем месте избегал таких печальных мыслей, — произнес я поспешно.<br />— Но я ничего не могу с этим поделать! Все утро думаю о бедном Лоуренсе. И чем великолепнее вид, тем отчетливее представляю себе, в каком бы он был восторге. Помнишь строки Кольриджа,[142 - Имеется в виду «Гимн перед восходом солнца в долине Шамони» Самюэля Тэйлора Кольриджа (1802).] написанные в долине Шамони? Он знал их наизусть. Это вид лавин напомнил мне… Ну да ладно! Постараюсь не думать об этом. Давай поменяем тему.<br />Тут из дома вышел хозяин — ясноглазый, словоохотливый молодой горец лет двадцати пяти с эдельвейсом на шляпе.<br />— Добрый день, meine Herren, — сказал он, обращаясь как бы ко всем присутствующим, но прежде всего к Вульфу и ко мне. — Прекрасная погода для путешествий — прекрасная погода для винограда. Herren пойдут через Новый Перевал? Ах, Herr Gott![143 - Господи Боже! (нем.)] Вот уж чудо из чудес! И ведь на все работы не ушло и трех лет. Herren увидят сегодня его впервые? Хорошо. Возможно, они уже были на Тет-Нуар? Нет? Проходили через Шплюген?[144 - Тет-Нуар — ущелье в Ронской долине.Шплюген — окружной центр в кантоне Граубюнден, на юге Швейцарии.] Отлично. Если Herren проходили Шплюген, они легко представят себе Новый Перевал. Новый Перевал очень напоминает Шплюген. Там есть галерея-тоннель в скале, как на Виа-Мала,[145 - Виа-Мала (ит. Via-mala — «дурная дорога») — название узкого моста между долинами Шаме и Домлег швейцарского кантона Граубюнден, по которому течет Нижний Рейн, одно из самых больших скалистых ущелий в Альпах.] но здешняя галерея намного длиннее и ее освещают окошечки, пробитые в скале. Прежде чем войти в тоннель, соблаговолите бросить взгляд вверх и вниз — во всей Швейцарии нет видов прекраснее.<br />— Должно быть, это большое удобство для всех здешних жителей, что появилась такая хорошая дорога из одной долины в другую. — Я улыбнулся его восторженности.<br />— О, это на самом деле просто замечательно для нас, mein Herr![146 - Господин (нем.).] — ответил он. — И прекрасно для всей этой части нашего кантона. Перевал привлечет туристов, толпы туристов! Кстати, Herren непременно должны взглянуть на водопад над галереей. Святой Николай! До чего же интересно он устроен!<br />— Устроен? — отозвался Вульф, которого это выражение позабавило не меньше, чем меня. — Diavolo![147 - Черт! (ит.)] Вы что, сами устраиваете у себя в стране водопады?<br />— Это сделал герр Беккер, — сказал хозяин, не уловив насмешки, — выдающийся инженер, который конструировал Новый Перевал. Знаете ли, meine Herren, нельзя было допустить, чтобы вода, как прежде, стекала по скале: она попадала бы в окошечки и заливала дорогу. И что же, как вы думаете, сделал герр Беккер?<br />— Повернул течение водопада и отвел его на сотню метров дальше, — бросил я довольно нетерпеливо.<br />— О нет, mein Herr, — ничего подобного! Герр Беккер не пошел на такие расходы. Он оставил водопад на месте, в старом ущелье, но пробил за тоннелем вертикальный ход, так что поверхность скалы теперь сухая; этот искусственный желоб, или водовод, выходит наружу под галереей, там, где утес нависает над долиной. Ну что английские Herren скажут на это?<br />— Недурная инженерная идея, — ответил Вульф.<br />— И мы достаточно отдохнули и вполне можем тронуться в путь, чтобы взглянуть на это чудо, — добавил я, пользуясь возможностью прервать поток красноречия нашего хозяина.<br />Итак, мы расплатились, бросили последний взгляд на окрестный пейзаж и пустились в путь, снова углубившись в лес.<br />Тропа по-прежнему шла в гору, но вот мы очутились на открытом месте, залитом светом; это была великолепная высокогорная дорога футов тридцать шириной; с одной стороны — лес и телеграфные провода, по другую — пропасть. Обрыв ограждали массивные гранитные столбы, поставленные на равном расстоянии. Местные жители продолжали тут и там строительные работы: раскалывали и укладывали камни, расчищали местность от обломков. Новый Перевал — сразу поняли мы.<br />Дорога уводила нас все выше, открывая при каждом повороте все новые виды на долину — один прекраснее другого. Лес мало-помалу начал редеть и вскоре остался далеко внизу, головокружительные обрывы по левую сторону делались все круче, горные склоны над нами совсем оголились. И вот уже исчезли последние альпийские розы, остался только ковер коричневого и рыжеватого мха да огромные валуны — одни не так давно откололись от горных вершин, другие, сплошь покрытые лишайником, явно пролежали здесь столетия.<br />Мы, видимо, достигли наивысшей точки перевала: дорога еще несколько миль пролегала по ровной пустынной местности. Слева открывалась необозримая панорама горных пиков, снежных полей и ледников, а между нею и дорогой, в глубоком провале, скрывалась окутанная туманом долина. Солнце припекало немилосердно. Вокруг царили жара и тишина. Всего лишь один раз мы видели группу путешественников. Их было трое. Растянувшись в тени большого обломка скалы и удобно устроив головы на рюкзаках, они спали глубоким сном.<br />Один за другим рядом с тропой возникали массивы серого камня, все ближе и ближе подбираясь к нам; утесы нависали уже у нас над головами, дорога превратилась в уступ над пропастью. Сделав крутой поворот, мы увидели всю панораму — дорогу, скалы и долину. Дорога, явно шедшая на спуск, примерно в миле от нас исчезала словно бы в пещере (крохотный вход ее, похожий издалека на кроличью нору, вел в недра массивного выступа горы).<br />— Ну вот и знаменитая галерея! — воскликнул я. — Хозяин гостиницы был прав — напоминает Шплюген, если не считать того, что здесь повыше, а долина пошире. А где же водопад?<br />— Водопад — громко сказано, — заметил Вульф. — Я вижу только тоненькую нить тумана: вот там, далеко, вьется по скале за входом в тоннель.<br />— Ну да, сейчас и я вижу — как Штаубах, но помельче.[148 - Штаубах — знаменитый водопад в Альпах, воспетый И. -В. Гёте.] О боже, ну и пекло же здесь, в горах! Что сказал Кауфман — когда мы будем в Шварценфельдене?[149 - Шварценфельден — поселок в Германии, в федеральной земле Бавария.]<br />— Не раньше семи, это в лучшем случае — а сейчас еще нет четырех.<br />— Гм… Еще три часа, считай три с половиной. Ну что ж, неплохо для первого дня пеших странствий — да и жара к тому же!<br />На этом наша беседа прервалась, и мы продолжали брести молча.<br />Тем временем солнце продолжало плавиться в небе, и его лучи, отражаясь от белой скалы и белой дороги, слепили глаза. Горячий воздух дрожал и мерцал, вокруг стояло полное безветрие и какая-то неживая тишина.<br />Вдруг — совершенно внезапно, точно он вышел из скалы — я увидел на дороге человека. Он двигался к нам, энергично жестикулируя. Казалось, он призывает нас повернуть назад, но я был так поражен его загадочным появлением, что едва ли об этом задумался.<br />— Как странно! — Я остановился. — Откуда он взялся?<br />— Кто?<br />— Ну, посмотри, вон тот юноша! Ты видел, откуда он вышел?<br />— Какой юноша, друг мой? Я никого не вижу, кроме нас.<br />Пока он растерянно осматривался, юноша, размахивая поднятой рукой, бежал нам навстречу.<br />— Боже мой! Эгертон, ты что, ослеп? — Я потерял терпение. — Вот же он, буквально перед нами — и четверти мили не будет — вовсю машет рукой! Может, нам лучше его подождать?<br />Мой друг вытащил из футляра подзорную трубу, тщательно ее настроил и принялся внимательно разглядывать дорогу. Заметив это, незнакомец остановился, но руку не опустил.<br />— Теперь-то ты видишь? — спросил я и не поверил своим ушам, услышав ответ.<br />— Честное слово, — искренне сказал Эгертон. — Я вижу впереди только пустую дорогу и вход в тоннель. Сюда, Кауфман!<br />Кауфман, стоявший неподалеку, подошел к нам и коснулся края шапки.<br />— Взгляни на дорогу.<br />Проводник прикрыл ладонью глаза от слепящего света и посмотрел на дорогу.<br />— Что ты видишь?<br />— Вижу вход в галерею, mein Herr.<br />— И больше ничего?<br />— Больше ничего, mein Herr.<br />А незнакомец все еще стоял на дороге — даже подошел на шаг или два ближе! Неужели я сошел с ума?<br />— Тебе все еще кажется, что там кто-то есть? — спросил Эгертон, глядя на меня очень серьезно.<br />— Я действительно вижу его.<br />Он протянул мне свою подзорную трубу.<br />— Посмотри и скажи, видишь ли ты его и теперь.<br />— Вижу более отчетливо, чем раньше.<br />— Ну, и как он выглядит?<br />— Очень высокий, худенький, светловолосый, очень юный, я бы сказал, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше, явно англичанин.<br />— Как он одет?<br />— Серый костюм — ворот расстегнут, шея не прикрыта. Шотландская шапочка с серебряной кокардой. Снял шапочку и машет ею. На правом виске у него белый шрам. Я вижу даже движения губ — он как будто говорит: «Вернитесь! Вернитесь!» Сам посмотри, ты должен его увидеть!<br />Я повернулся, чтобы дать Эгертону подзорную трубу, но он оттолкнул ее.<br />— Нет, нет, — хрипло сказал он. — Это бесполезно. Продолжай смотреть… Бога ради, что еще ты видишь?<br />Я посмотрел снова, моя рука с трубой опустилась.<br />— О господи! — От волнения у меня перехватило дыхание. — Он исчез!<br />— Исчез?!<br />Да, исчез. Исчез внезапно, как и появился, — словно не бывало! Я не мог поверить. Тер глаза. Протер о рукав стекло подзорной трубы. Снова и снова смотрел — и не верил.<br />С диким потусторонним криком, подобно тяжелому снаряду рассекая неподвижный воздух, мимо нас пронесся на мощных крыльях орел и нырнул в глубину долины.<br />— Ein Adler! Ein Adler![150 - Орел! (нем.)] — крикнул проводник, подбросил вверх шапку и побежал к краю обрыва.<br />Вульф, обхватив мою руку, глубоко вздохнул.<br />— Легрис, — начал он очень спокойным голосом, однако в его побледневшем лице читался благоговейный страх. — Ты описал моего брата Лоуренса — возраст, рост, все прочее, даже шотландская шапочка, которую он всегда носил, и эта серебряная кокарда, которую мой дядя Гораций подарил ему на день рождения. А шрам он получил во время матча по крикету в Хэрроугейте…[151 - Хэрроугейт — курорт с минеральными водами в графстве Йоркшир.]<br />— Твоего брата Лоуренса? — едва выговорил я.<br />— Странно, что только тебе было позволено его видеть, — продолжал Эгертон, разговаривая скорее сам с собой. — Очень странно! Жаль… но нет! Возможно, я не поверил бы собственным глазам. А твоим — должен верить.<br />— Чтобы я видел твоего брата Лоуренса? Ни за что не поверю.<br />— Никуда не денешься, нужно поворачивать назад, — продолжал он, не обращая на меня внимания. — Послушай, Кауфман, если мы немедленно повернем, то сможем ли добраться до Шварценфельдена через старый перевал сегодня к вечеру?<br />— Повернем обратно? — вмешался я. — Мой милый Эгертон, ты ведь это не серьезно?<br />— Серьезней не бывает.<br />— Если Herren желают идти старой дорогой, — сказал удивленный проводник, — мы не попадем в Шварценфельден раньше полуночи. Мы уже уклонились на семь миль в сторону, а по старой дороге нужно пройти еще двенадцать.<br />— Двенадцать и четырнадцать — это двадцать шесть, — сказал я. — Рассчитывали на тридцать, а тут еще двадцать шесть. Даже говорить об этом не стоит.<br />— Herren могут провести ночь в шале, где мы останавливались.<br />— И правда, я как-то не подумал об этом, — подхватил Вульф. — Мы можем поспать в гостинице, а на рассвете тронуться в путь.<br />— Повернуть назад, спать в шале, утром пуститься в дорогу — и потерять полдня, притом что перед нами один из прекраснейших перевалов Швейцарии и две трети пути уже пройдено?! — вскричал я. — Глупость несусветная!<br />— Ничто не заставит меня продолжать путь и пренебречь предостережением умершего, — замотал головой Вульф.<br />— А меня ничто не заставит поверить, что мы получили такое предостережение. Может быть, я в самом деле видел человека, а может, это была своего рода оптическая иллюзия. Я не верю в духов.<br />— Как тебе угодно. Можешь продолжать путь, если тебе угодно, и возьми с собой Кауфмана. Обратную дорогу я запомнил.<br />— Согласен, но Кауфман пусть выбирает сам.<br />Кауфман, узнав все обстоятельства, сразу же принял решение идти назад с Эгертоном Вульфом.<br />— Если Herr англичанин получил предупреждение от призрака, — сказал он, набожно перекрестившись, — то идти дальше — чистое самоубийство. Нужно послушаться этого благословенного духа, mein Herr!<br />Но даже если я и колебался в глубине души, теперь ни за что не повернул бы назад. Договорившись на следующий день встретиться в Шварценфельдене, мы распрощались.<br />— Храни тебя Господь! — сказал Вульф, поворачивая назад.<br />— Да брось ты, ничего мне не грозит, — со смехом отозвался я.<br />Итак, мы расстались.<br />Я стоял и смотрел им вслед, пока они не исчезли из виду. На повороте дороги они замедлили шаг и оглянулись. Когда Вульф помахал рукой, я не смог сдержать внезапной дрожи — так он был похож на мою иллюзию!<br />А в том, что это была именно иллюзия, я нисколько не сомневался. О подобных феноменах, хотя и не часто, но приходится слышать. Я сам не раз беседовал на эту тему с выдающимися врачами и помню, что все они приводили похожие примеры из своей практики. Кроме того, была ведь всем известная история с Николаи,[152 - Николаи Христоф Фридрих (1733–1811) — один из представителей позднего периода немецкого Просвещения, издатель и книготорговец.] берлинским книготорговцем, не говоря уже о прочих случаях, столь же достоверных. Совершенно очевидно, что я на время тоже стал жертвой иллюзии; однако чувствовал я себя как никогда хорошо: свежая голова, ясный ум, ровный пульс. Ладно, решил я для себя, с неверием в галлюцинации покончено. Но что до призраков… ну уж нет! Как может нормальный человек, да еще такой, как Эгертон Вульф, верить в привидения?<br />Улыбаясь своим мыслям, я подтянул плечевые ремни, глотнул вина из фляги и направился к тоннелю.<br />До него оставалось еще полмили: когда я заметил незнакомца, мы не успели пройти и половины расстояния от поворота дороги до темного отверстия в скале. С трудом переставляя ноги, я все время осматривал обочины (особенно край пропасти) в поисках тропинки или выступа скалы, где мог бы укрыться человек, но нет: по одну сторону шла сплошная известняковая стена, другая заканчивалась крутым, головокружительным обрывом. Иллюзия — это было единственное объяснение. Раз или два я останавливался и пытался вызвать ее снова, но тщетно.<br />С каждым шагом отверстие тоннеля вырастало, таинственная тень в глубине сгущалась. Сейчас, вблизи, было видно, что вход в тоннель облицован кирпичом, шириной не уступает дороге и что свод достаточно высок для старомодного дилижанса с высоким верхом. В нескольких ярдах от входа я отчетливо расслышал негромкое журчание водопада (теперь оно доносилось сквозь толщу горного уступа, где была продолблена галерея). Я вступил в тоннель.<br />Это было подобно перемещению из оранжереи в ледник — из полудня в полночь. Глубокая тьма, внезапный леденящий холод — на миг у меня перехватило дыхание.<br />Свод, стены и дорога под ногами — все было прорублено в твердой породе. Впереди, примерно в пятидесяти ярдах, в тоннель проникали острые стрелы солнечных лучей — там было расположено первое окошко. Второе, третье, четвертое… всего их светилось в глубине восемь или десять. Крошечное голубое пятнышко далеко впереди давало знать, где галерея открывается свету дня; до него предстояло шагать не меньше мили. Под ногами было мокро и скользко, и когда глаза привыкли к темноте, я заметил струившуюся повсюду влагу.<br />Я ускорил шаг. Быстро миновал первое окошко, второе, но у третьего остановился, чтобы вдохнуть свежего воздуха. И тут мне впервые бросились в глаза ручейки, бежавшие по всем бороздам дороги.<br />Я почти бежал. Меня пробирала дрожь. Холод пронизывал до костей. Времени прошло всего ничего, но входная арка сжалась уже до размера ладони, а крошечное голубое пятнышко впереди казалось таким же далеким, как раньше. В тоннеле меж тем сквозь стены, как из душа, сочилась вода.<br />И тут я уловил непонятный шум: тяжело и глухо в сердце горы заворочались мощные неведомые силы. Я застыл, задержав дыхание, — твердая скала словно бы завибрировала у меня под ногами! Мелькнула мысль, что близок уже водопад за стеной галереи, что этот приглушенный рев сопровождает падение его вод. Случайно я взглянул под ноги: по всей ширине дороги струилась вода глубиной не меньше дюйма.<br />Конечно, будучи адвокатом, я мало что смыслю в основах инженерного дела, но я догадывался, что этот прославленный герр Беккер должен был озаботиться водонепроницаемостью своего тоннеля. Да, совершенно очевидно, что галерея где-то дала течь и что мириться в дальнейшем с такими неудобствами для путешественников никак нельзя. Дюйм воды под ногами, например, это… один дюйм? О боже! Вода поднялась до трех дюймов — она достигала моих щиколоток, — это был уже стремительный поток!<br />Меня охватил настоящий ужас — страх темноты и внезапной гибели. Я повернулся, отбросил альпеншток и припустил во все лопатки.<br />Я бежал, ничего не видя, едва дыша, точно дикое животное, за спиной жутко грохотал плененный водопад, а под ногами вздувался поток!<br />Покуда жив, не забуду этот ужас: руки и ноги занемели, дыхание отказывало, поток шумно прибывал, гнался за мной по пятам, обгонял, завихрялся водоворотом под окошками; в конце галереи (я был уже в двух шагах от него) вода, подобно живому существу, рванулась на солнечный свет и повернула к краю пропасти!<br />В последний миг, когда я проскочил арку и на неверных ногах пустился вверх по дороге, воздух потряс оглушительный, громоподобный взрыв, разбудивший стократное эхо. На мгновение его сменила зловещая тишина. С угрюмым низким ревом, заглушавшим перекаты горного эха, в устье тоннеля возникла огромная волна — мощная и искристая, как волны Атлантики на западном английском берегу; на пороге она помедлила, вознесла ввысь величественный гребень, изогнулась, дрогнула, вспенилась и хлынула на дорогу ниже скалы, к которой я прилепился, как моллюск; потом, подобно волнам прибоя, откатилась назад, захлестнула утес и исчезла в облаке тумана.<br />Недолгое время освобожденный из плена поток бушевал, загромождая дорогу обломками камня и кирпичей, но вот успокоился и он; еще не успело замереть вдали последнее эхо взрыва, а вольные воды уже весело бежали по новому руслу; поблескивая в солнечных лучах на выходе из галереи, струи плавно перекатывались через край пропасти и в причудливых завитках радужного тумана низвергались в долину, что была расположена двумя тысячами футов ниже.<br />Мне же, промокшему до нитки, оставалось только повернуть назад и смиренно последовать путем Эгертона Вульфа и Петера Кауфмана. Как я, промокший, усталый и без альпенштока, плелся по дороге, как добрался на закате до шале как раз вовремя, чтобы получить порцию превосходного омлета и форели, как швейцарская пресса дней девять не могла успокоиться, описывая мое спасение; как гневно поносили господина Беккера за его несовершенную инженерию и как Эгертон Вульф до сегодняшнего дня верит, что его брат Лоуренс явился с того света, чтобы спасти нас от гибели, — это подробности, на которых нет нужды останавливаться. Достаточно сказать, что я едва-едва спасся и если бы мы пошли дальше (а мы бы так и сделали, когда б не видение, нас задержавшее), то, вероятнее всего, взрыв застал бы нас в глубине тоннеля и рассказывать эту историю было бы некому.<br />Тем не менее, мои милые друзья, в духов я не верю и впредь верить не собираюсь.<br />A New Pass, 1873<br />перевод Е. Будаговой</span></p> <p>Теги: готические рассказы,новый перевал</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 06 Aug 2020 20:38:29 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=404#p404 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=403#p403 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Потерянная комната</strong></span><br /><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/346429.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t346429.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t346429.jpg" /></a><br /><span style="color: red">Жара стояла удушающая. Солнце давно скрылось, но как будто оставило после себя свой жизненный дух — жару. Воздух застыл; листья акаций, заслонившие мои окна, повисли грузом на тонких стеблях. Дым от сигары не поднимался выше моей макушки, и приходилось разгонять это стоячее бледно-голубое облачко ленивыми взмахами руки. Рубашку я расстегнул, открытая грудь тяжело вздымалась, пытаясь вобрать в себя хоть сколько-нибудь свежего воздуха. Казалось, даже городские шумы одолела дремота; тишину нарушал один только гул комаров.<br />Пока я лежал, задрав ноги, в кресле и мысли мои, как иногда бывает, блуждали незнамо где, мной овладело странное желание: неспешно перебрать в уме главные предметы обстановки в комнате. Эта задача как раз соответствовала моему тогдашнему настроению. Комнату уже накрыла тень сумерек, но тусклые очертания мебели еще виднелись, и мне ничего не стоило вычленить взглядом отдельные предметы; притом кресло стояло так удачно, что не приходилось даже вертеть головой.<br />Imprimus[116 - Прежде всего (лат.).] призрачная литография Калама.[117 - Александр Калам (1810–1864), швейцарский художник, изображавший в своих полотнах преувеличенно романтические пейзажи.] Она выглядела всего лишь черным пятном на белой стене, но память воспроизводила картину во всех деталях. Полночь, пустынная местность, в центре на переднем плане — дуб, похожий на привидение. Отчаянно, во всю силу дует ветер; он сносит влево изломанные, одетые скудной листвой ветки. По грозному небу стремятся бесформенные нагромождения туч, дождь хлещет почти параллельно горизонту. На заднем плане вересковая пустошь переходит в бескрайнюю тьму; в самой дали словно бы плывут в пространство неясные формы, вызванные к жизни то ли воображением, то ли искусством. У подножия гигантского дуба стоит закутанный в плащ человек. Плащ под напором ветра плотно облепляет его тело, петушиное перо на шляпе дыбится, как бы в испуге. Лица не видно: подхватив плащ обеими руками, человек закрывает его с двух сторон складками ткани. Впечатление такое, что картина бессюжетна. Она ни о чем не повествует, однако обладает таинственной, внедряющейся в память силой — потому я ее и купил.<br />Рядом с картиной, чуть ниже, просматривается круглое пятно — это моя курительная шапочка. Спереди вышит мой герб, из-за этого я ее не ношу, однако, если как следует пристроить ее на голове, чтобы длинная синяя кисточка свисала вдоль щеки, она мне, по-моему, очень даже идет. Помню время, когда ее шили. Помню миниатюрные ручки, которые проворно продергивали шелковые нитки сквозь натянутую на пяльцы ткань; помню, с каким трудом мне досталась цветная копия моего герба, по которой был вышит рисунок спереди на ленте; помню поджатые губки и наморщенный юный лоб мастерицы, когда она гадала, что же делать с облаком, из которого торчит рука в латах (изображение в верхней части моего герба); помню блаженный миг, когда те же миниатюрные ручки водрузили головной убор мне на голову (я принял горделивую позу, но продержался в ней недолго) и как я, уподобившись монарху, немедленно после коронации воспользовался своей монаршей привилегией: обложил единственную подданную налогом, уплаченным, впрочем, без всякого ропота. Ах, шапочка сохранилась, но не стало вышивальщицы: она готовилась укрыть шелком мою макушку, меж тем как к нити судьбы над ее собственной головой уже тянулись ножницы Атропос![118 - Атропос (греч. неотвратимая), дочь Ананки (варианты: Никты и Эреба или Зевса и Фемиды), одна из мойр (богинь судьбы), сестра Клото и Лахесис, обрезающая нить человеческой жизни в назначенный судьбой срок.]<br />До чего же громоздким кажется в неверном сумеречном свете большое фортепьяно в левом от двери углу! Я не умею ни играть, ни петь, но фортепьяно у себя держу. Мне приятно, глядя на него, сознавать, что за музыкой далеко ходить не надо, даром что я не способен снять наложенное на нее заклятье. В этом объемистом ящике дремлют Беллини и Моцарт, Чимароза, Порпора, Глюк[119 - Беллини. — Винченцо Беллини (1801–1835) — итальянский композитор.Чимароза. — Доменико Чимароза (1749–1801) — итальянский композитор.Порпора. — Никола Порпора (1686–1768), итальянский композитор, педагог, главный представитель неаполитанской школы XVIII в.Глюк. — Кристоф Виллибальд Глюк (1714–1787) — австрийский композитор.] и прочие — по крайней мере, их души, — и я этому рад. Недвижные, как мумии, там покоятся все оперы, сонаты, оратории, ноктюрны, марши, песни и танцы, какие когда-либо выбирались на свет из-за ограждения в четыре перекладины, что заключает в себе мелодии. Однажды фунты, вложенные мною в неиспользуемый инструмент, полностью окупились. Ко мне в гости пожаловал Блокита, композитор. И разумеется, его неудержимо повлекло к моему фортепьяно, словно бы оно обладало неким магнетизмом. Он настроил инструмент и начал играть. Долгие часы, пока в глубинах полуночи не возжегся серый призрачный рассвет, Блокита сидел и играл, а я, лежа у окна, курил и слушал. Импровизации его были причудливы, неистовы, иногда невыносимо мучительны. Казалось, струны вот-вот разорвутся от боли. В мрачных прелюдиях слышались вскрики падших душ; волны рождавшихся под его руками звуков полнились смутными жалобами, бесконечно далекими от красоты и гармонии. Бродили по отдаленным пустошам, в сырых, угрюмых кипарисовых рощах меланхолические любовники, изливая свои безответные печали; резвились и пели среди болотной трясины злобные гномы, жуткими голосами славя свою победу над сгинувшим рыцарем. Таков был ночной концерт Блокиты, но наконец он захлопнул крышку фортепьяно и поспешил зябким утром восвояси, на инструменте же осталась печать неизбывных воспоминаний.<br />Между зеркалом и дверью висят снегоступы — памятка о странствиях по Канаде. Мы долго гнались сквозь лесную чащобу за карибу;[120 - Карибу — североамериканский дикий северный олень.] ломая тонкими копытцами ледяную корку, он вяз в сугробах; наконец бедняга окончательно запутался в можжевеловой поросли, и мы безжалостно его застрелили. Помню, как франкоканадец Габриэль и полукровка Франсуа перерезали оленю горло и на снег потоками хлынула горячая кровь; помню cabane[121 - Хижина (фр.).] из снега, которую построил Габриэль, — как тепло там было спать, как прыгали в демонической пляске по черной стене леса отсветы нашего костра, как мы жарили на завтрак бифштексы из оленины и до какого свинского состояния упился к утру Габриэль, который всю ночь прикладывался потихоньку к моей фляжке с бренди.<br />А вот висит над каминной полкой длинный кинжал без рукояти — при взгляде на него мое сердце наполняется гордостью. Я нашел его, когда был маленьким, в древнем-предревнем замке, где некогда жил один из моих предков по материнской линии. Этот самый предок — кстати, оставивший след в истории — был чудак, старый пират; обитал он на самой крайней точке юго-западного ирландского побережья. Ему принадлежал целиком Иннискейран, плодородный остров, который расположен напротив острова Кейп-Клира; разделяющий их атлантический пролив с бурным течением рыбаки называют Гул. Жуткое место — этот самый Гул в зимнюю пору. В иные дни плавать там и вовсе невозможно, и Кейп-Клир подолгу остается отрезанным от большой земли.<br />Старый пират, о котором идет речь (сэр Флоренс О’Дрисколл его звали), вел бурную жизнь. С вершины своего замка он наблюдал за океаном, и, стоило показаться на горизонте судну с богатым грузом (товарами с юга для трудолюбивых негоциантов Голуэя), сэр Флоренс распускал паруса своей галеры и на обратном пути лишь в случае особой неудачи не вез с собой на буксире корабль с командой. Так он и жил: на наш современный взгляд, не то чтобы очень честно, однако вполне в ладу с нравами того времени. В один прекрасный день, как можно было ожидать, у сэра Флоренса случились неприятности. Ограбленные купцы подали жалобу в английский суд, и ирландскому викингу пришлось отправиться в Лондон, чтобы похлопотать за себя перед доброй королевой Бесс,[122 - «Добрая королева Бесс» (Good Queen Bess) — прозвище английской королевы Елизаветы I Тюдор (1533–1603; правила с 1558 г.).] как ее называли. У сэра Флоренса имелся один очень существенный козырь: он был на загляденье хорош собой. В его жилах текла не кельтская, а наполовину испанская, наполовину датская кровь; нордическая стать сочеталась в нем с правильными чертами лица, пламенным взором и темными волосами, свойственными иберийской расе. Все это, возможно, и послужило причиной его необычно долгого пребывания при английском дворе, а также толков, которые упоминаются местным историком: английская королева, мол, оказала ирландскому вождю милости иного рода, нежели те, каких обычно могут ожидать подданные от государыни.<br />Прежде чем отбыть в Англию, сэр Флоренс доверил заботиться о своей собственности англичанину по фамилии Халл. За долгий срок этот Халл сумел так втереться в доверие местным власть имущим, что мог рассчитывать на помощь едва ли не в любой своей затее. После продолжительной отлучки сэр Флоренс, полностью прощенный за все свои проступки, вернулся домой. Вернее, не домой. Всей его недвижимостью завладел Халл, не собиравшийся уступать ни акра неправедно приобретенной земли. Взывать к закону было бесполезно: его блюстители поддерживали противоположную сторону. Не приходилось взывать и к королеве: место прежнего фаворита занял новый, а бедный ирландский рыцарь был совершенно забыт. Большая часть жизни нашего викинга ушла на безуспешные попытки вернуть себе свое громадное состояние; в старости ему пришлось довольствоваться единственным замком у моря и еще островом Иннискейраном: до этих владений у узурпатора не досягнули руки. Вот какая старинная история из жизни моего рода проступает из мглы, когда я разглядываю в потемках висящий на стене кинжал без рукояти.<br />Примерно таким образом я перебирал в своем сонном мозгу принадлежащую мне собственность. Стоило мне перевести взгляд на очередной предмет, вернее, на место, где он должен был находиться (в сгустившейся тьме от зрения было мало толку), как меня начинали осаждать воспоминания и волей-неволей я сдавался на их милость. Перечисление подвигалось медленно, сигара в конце концов сократилась до горячего и горького окурка, который я едва удерживал во рту, а тем временем гнет жары и духоты сделался невыносимым. Пока я выдумывал всяческие способы охлаждения своей страждущей плоти и отбрасывал их как несбыточные, окурок начал обжигать мне губы. Я злобно швырнул его в открытое окно и наклонился посмотреть, как он будет падать. Он опустился вначале на листья акации, брызнул красными искрами, скатился вниз и шлепнулся на темную дорожку сада, отбросив слабый мимолетный отсвет на угрюмые деревья и замершие в неподвижности цветы. Был ли то контраст между красной вспышкой окурка и безмолвным мраком сада или слабое шевеленье листьев, которое я заметил при вспышке, — но что-то подсказало мне, что в саду прохладно. Спущусь-ка вниз, подумал я, прямо сейчас: не может быть, чтобы в саду было жарче, чём в комнате; ветра нет, ну и ладно, все равно на открытом воздухе легче дышится, потому что чувствуешь свободу и простор. Я встал, зажег еще одну сигару и вышел в длинный, извилистый коридор, который вел к парадной лестнице. Знать бы мне, что я не вернусь больше в свою комнату, — с совсем иным настроением я пересек бы тогда ее порог!<br />Я обитал в очень большом доме, где занимал две комнаты на третьем этаже. Дом был старомодный, в верхние этажи вела огромная круглая лестница, расположенная в самом центре, от каждой площадки расходились по таинственным уголкам путаные коридоры. Чертоги мои были обширны, и щелей и поворотов в них было не перечесть. Переходы не кончались. Тупики как таковые были тут неизвестны. Коридоры и галереи, как геометрические линии, тянулись в бесконечность, не иначе как перед архитектором была поставлена задача соорудить здание, где можно бродить, не поворачивая назад, целую вечность. Интерьеры казались мрачными не из-за громадных размеров, а из-за полной и жутковатой наготы, что словно бы заполняла собой все уголки. Пустыня царила повсюду: на лестничных клетках, в коридорах, залах, вестибюлях. На голых стенах не было ни единого украшения, чтобы оживить тонущие в полумраке перспективы. Деревянная отделка стен — без резьбы, простые строгие карнизы — без глядящих оттуда гипсовых масок, лестничные площадки — без мраморных ваз. Куда ни посмотри — все тускло и безжизненно; подобные интерьеры в Америке большая редкость. Как будто привели в порядок и покрасили заново дом с привидениями Гуда.[123 - …с привидениями Гуда. — Имеется в виду стихотворение Томаса Гуда (1799–1845) «Дом с привидениями» (The Haunted House), о котором Эдгар По в своей статье «Поэтический принцип» отозвался так: «Это одно из самых правдивых стихотворений, когда-либо написанных, одно из самых правдивых, одно из самых совершенных, одно из самых отшлифованных в художественном отношении как по теме, так и по выполнению» (пер. В. Рогова).] Слуги тоже смахивали на тени и показывались нечасто. Приходилось по три раза звонить в колокольчик, прежде чем соизволит явиться хмурая горничная, что же до чернокожего подавальщика, выходца из Конго (по виду ни дать ни взять ходячий мертвец), то тот показывался не прежде, чем ты, отчаявшись его дозваться, удовлетворишь свою надобность иным способом. Уж лучше бы он вообще не появлялся, говорил ты себе, досадуя при виде его угрюмой дикарской физиономии. Он приближался бесшумно, едва волоча ноги, и наконец выныривал из темноты, чернущий, похожий на африта, призванного против воли силой заклинаний.[124 - Африты (ифриты) — в арабской мифологии злые духи, враги джиннов, не желающие повиноваться и стремящиеся извращать намерения своих владельцев.] Когда двери всех комнат бывали закрыты и длинный коридор освещала одна только маленькая масляная лампа на столике в конце, где зажигали свечи припозднившиеся жильцы, глазу представлялась самая унылая, невообразимо безжизненная перспектива.<br />И все же этот дом меня устраивал. При своем созерцательном образе жизни и домоседстве я наслаждался полной тишиной, которая там царила. Жильцов там было немного (из чего я заключаю, что хозяин не особенно процветал), и они, под гнетом мрачной местной атмосферы, передвигались бесшумно, как духи. Не припомню даже, когда я встречался с собственником дома. Счета раз в месяц клали на стол невидимые руки, пока я совершал пешую или верховую прогулку, требуемую сумму я вручал прислужнику-африту. В целом, помня о бодрой и суетливой жизни Нью-Йорка, следует признать, что мой дом был погружен в аномальную спячку, и я, жилец, ценил это как никто другой.<br />В поисках зефиров я ощупью спустился по широкой темной лестнице. В саду, по сравнению с комнатой, было прохладней, и я, более-менее придя в себя, прошелся с сигарой по темным, осененным кипарисами дорожкам. Стояла темень. Высокие цветы на краю тропинки слились в густом мраке в сплошные массы пирамидальной формы; цветков, листьев было не различить, деревья же, напротив, потеряли всякую форму и походили на сгрудившиеся облака. Место и время располагали к игре фантазии: в непроницаемых для глаза углублениях могли разыгрываться сцены, сколь угодно причудливые. Я шел все дальше и дальше, и эхо моих шагов на замшелой, не посыпанной гравием тропинке вызывало у меня двоякое чувство. Я был один и в то же время словно бы не один. Глубокая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком шагов, свидетельствовала, что здесь никого, кроме меня, нет, но те же звуки вселяли в меня и противоположное ощущение. Вот почему я не вздрогнул, когда из сплошной тени под гигантским кипарисом со мной кто-то заговорил:<br />— Сэр, не дадите ли огоньку?<br />— Конечно, — отозвался я, безуспешно разглядывая, кто бы это мог быть.<br />Некто вышел вперед, я протянул ему сигару. Сказать уверенно можно было только одно: это был человек на редкость маленького роста. Я далеко не великан, однако, чтобы поднести ему сигару, мне пришлось низко склониться. Он энергично затянулся, моя сигара вспыхнула, и передо мной вроде бы мелькнуло бледное странное лицо в ореоле длинных растрепанных волос. Вспышка, однако, была настолько мимолетной, что я не мог определить, видел я его в самом деле или, по причине бессилия чувств, дал волю воображению.<br />— Поздненько же вы гуляете, сэр, — проговорил незнакомец, невнятно меня поблагодарил и вернул сигару, которую я не сразу нащупал в темноте.<br />— Не позднее обычного, — сухо ответил я.<br />— Хм! Так вы любитель поздних прогулок?<br />— Когда приходит охота.<br />— Вы здесь живете?<br />— Да.<br />— Чудной дом, правда?<br />— Мне кажется, просто спокойный.<br />— Хм! Поверьте мне на слово, скоро он и вам покажется чудным. — Сказано это было вполне серьезно; одновременно его костлявый палец, как тупой нож, больно врезался мне в руку.<br />— Никак не могу поверить вам на слово, коли вы такое утверждаете, — грубо отрезал я и, не сумев скрыть отвращение, стряхнул с себя костлявый палец.<br />— Ну-ну, без обид, — поспешно пробормотал мой невидимый собеседник странным, приглушенным голосом: заговори он громче, он бы, наверное, сорвался на визг. — Злостью делу не поможешь. Вы убедитесь, что это чудной дом. Все так считают. Вам известно, кто там живет?<br />— Сэр, я никогда не вмешиваюсь в чужие дела. — Мой ответ прозвучал резко: при подобных манерах еще и держится невидимкой, ну как тут не пожелать отвязаться от него как можно скорее?<br />— Правда? А я вот вмешиваюсь. Я знаю, кто они… ну ладно, ладно, ладно. — При каждом «ладно» голос его повышался; последнее он выкрикнул, разбудив среди уединенных тропинок жуткое эхо. — Вы знаете, что они едят? — продолжил незнакомец.<br />— Нет, сэр… меня это не интересует.<br />— О, скоро заинтересуетесь. Вы должны этим интересоваться. Обязаны. Я вам скажу, кто они. Они колдуны. Упыри. Каннибалы. Вы никогда не замечали, как они едят вас глазами, когда вы проходите мимо? А пища, которую они подают вам на стол? А не случалось ли вам в самый глухой час ночи услышать, как скользят украдкой по коридору шаги, заметить, как поворачивается ручка двери? А их магнетическое воздействие — стоит им появиться, и дрожь сотрясает ваши тело и душу, лоб покрывается холодной испариной, на жарком солнце и то не отогреться? Да, а как же! Вам это знакомо! Не отпирайтесь!<br />Серьезность и стремительность речи собеседника, приглушенный тон, страсть в голосе — от всего этого мне стало не по себе. Мне вдруг померещилось, будто я вспоминаю эпизоды и ощущения, о которых он говорил, и я содрогнулся, стоя среди непроницаемой тьмы.<br />— Хм! — Сам того не замечая, я заговорил доверительным тоном. — Нельзя ли вас спросить, откуда вы все это знаете?<br />— Откуда знаю? Потому что я их враг. Потому что они трепещут, заслышав мой шепот. Потому что я иду по их следу упорно, как ищейка, и неслышно, как тигр, потому что… потому что… когда-то я был одним из них!<br />— Негодяй! — вскричал я. Невольно поддавшись его страстному тону, я сделался сам не свой. — Вы хотите сказать, что вы…<br />Тут я, сам того не желая, вытянул руку и попытался схватить невидимого собеседника. Кончиками пальцев я ощутил гладкую, как стекло, поверхность, и вдруг она скользнула прочь. Злобное шипенье послышалось в сумраке, за ним свист, словно пролетела пуля, — еще миг, и я почувствовал, что остался один.<br />Тотчас мной овладело в высшей степени неприятное чувство. Пророческое предвиденье какой-то грозной опасности; неодолимое и острое желание как можно скорее возвратиться в свою комнату. Повернувшись, я ринулся наугад по аллее темных кипарисов; при виде чернеющих по краям цветочных зарослей у меня каждый раз екало сердце. Эхо моих шагов словно бы двоилось, в нем слышался топот таинственных преследователей. На ветках сирени и жасмина, что тянулись поперек дорожки, словно бы выросли крючковатые руки, хватавшие меня на бегу; я ждал, что вот-вот на моем пути воздвигнется страшный и неодолимый барьер, через который мне вовек не перебраться.<br />Наконец я достиг парадного входа. Одним прыжком перескочив четыре-пять ступеней крыльца, я пробежал холл, широкую гулкую лестницу, темные мрачные коридоры и, хватая ртом воздух, остановился у своей двери. Здесь я помедлил, чтобы отдышаться, и всей тяжестью оперся на одну из створок. Но стоило мне налечь на дверь, как она внезапно подалась и я головой вперед ввалился в комнату. Я был ошеломлен: когда я уходил, там царила тьма, теперь же сияли огни. Освещение было таким ярким, что несколько секунд, пока глаза не привыкли, я не видел ничего, кроме ослепительного блеска. От такой неожиданности я, разумеется, оправился не сразу и миг-другой стоял в растерянности, прежде чем заметил, что помещение не только освещено, но и заполнено посетителями. Причем какими! Я был так поражен, что потерял дар речи и способность двигаться. Все, что я мог, это привалиться к стене и вытаращить глаза.<br />Эта сцена могла происходить на страницах «Фобласа», мемуаров графа де Грамона или в каком-нибудь из замков министра Фуке.[125 - «Похождения кавалера Фобласа» (1787–1790) — гривуазный роман французского писателя Жана-Батиста Луве де Кувре (1760–1797).Граф Филибер де Грамон (1621–1707), французский аристократ, в 1662 г. высланный из Парижа за любовную связь с фавориткой Людовика XIV. Провел два года в Лондоне, играя заметную роль при дворе Карла II, и женился на знаменитой красавице Элизабет Гамильтон, брат которой — Антуан Гамильтон — написал «Мемуары графа де Грамона», якобы продиктованные ему самим графом.Николя Фуке (1615–1680) — французский государственный деятель, с 1653 г. — суперинтендант финансов. Систематически расхищая в громадных размерах государственную казну, выстроил себе великолепный дворец и вел там самый роскошный образ жизни.]<br />Вокруг большого стола в центре комнаты, который я, подобно школяру или ученому, усеял ворохом книг и бумаг, восседали полдюжины гостей: трое мужчин и три женщины. Сам стол поражал роскошью. В серебряных филигранных вазах громоздились сочные фрукты Востока, в ажурных прорезях блестела, играя множеством оттенков, их глянцевая кожура. Изящные серебряные блюда (не работы ли самого Бенвенуто?),[126 - …не работы ли самою Бенвенуто? — Бенвенуто Челлини (1500–1571) — итальянский скульптор, ювелир, живописец, воин и музыкант эпохи Ренессанса.] беспорядочно расставленные по скатерти из белоснежного дамаста, были полны сочных, душистых яств. И бесконечное изобилие бутылок: узких с Рейна, приземистых из Голландии, пузатых из Испании, в причудливой оплетке — из Италии. Все оставшееся пространство занимали стаканы и бокалы всевозможных цветов и размеров: объемистый немецкий кубок со сплюснутыми боками соседствовал с дутым венецианским, невесомо, как воздушный пузырь, опиравшимся на свою нитяно-тонкую ножку. По комнатам блуждали ароматы роскоши и сладострастия. От ламп, горевших во всех мало-мальски пригодных для них местах, слегка тянуло благовониями, в большой вазе на полу теснились охапки магнолий, тубероз, жасмина, благоухая одни слаще и терпче других.<br />Чувственной атмосфере моей комнаты вполне соответствовали и ее обитатели. Женщины необычной красоты были наряжены в платья самых причудливых фасонов и ярких расцветок. Округлый гибкий стан; черные томные глаза; полные, свежие, как вишни, губы. Трое мужчин были в полумасках, и я различал только тяжелые челюсти, острые бородки и крепкие шеи, подобно массивным колоннам выраставшие из их дублетов. Все шестеро возлежали вокруг стола на римских ложах, пили залпом пурпурное вино и, откинув голову, разражались диким хохотом.<br />Прислонившись к стене и бессмысленным взглядом созерцая эту вакханалию, я простоял, наверное, минуты три, и все это время пирующие меня словно бы не замечали. Наконец две женщины, ни единым жестом не давая понять, знали они раньше о моем присутствии или нет, поднялись на ноги, приблизились, взяли меня за руки и подвели к столу. Я следовал за ними машинально, как кукла. Между их ложами стояло еще одно, мне на него указали, я сел. Без сопротивления позволил женщинам обвить руками мою шею.<br />Тебе нужно выпить, — сказала одна, наполняя большой бокал красным вином, — это «Кло Вужо» редкостного урожая, а это, — она пододвинула ко мне оплетенную бутыль с янтарной жидкостью, — это «Лакрима Кристи».<br />— Тебе нужно поесть, — сказала другая, протягивая руку за серебряным блюдом. — Вот отбивные, тушенные с оливками, а вот ломтики филе с фаршем из толченых сладких каштанов. — Не дожидаясь ответа, она стала наполнять мою тарелку.<br />При виде кушаний я вспомнил, о чем меня предупреждал незнакомец в саду. Едва я напряг память, как ко мне вернулась способность двигаться и говорить.<br />— Демоны! — вскричал я. — Не надо мне ваших проклятых яств. Я вас знаю. Вы каннибалы, упыри, колдуны. Прочь, говорю вам! Прочь из моей комнаты!<br />Единственным ответом на мою страстную тираду был всеобщий взрыв хохота. Мужчины перекатывались на кушетках, гримасничали, их полумаски тряслись. Женщины вскрикивали, вскидывали высокие тонкие бокалы; рыдая от смеха, они бросились мне на грудь.<br />— Да, — продолжил я, как только стихли раскаты веселья. — Да, сию же минуту прочь! Это моя комната! Не нужно мне здесь ваших чудовищных оргий!<br />— Его комната, — взвизгнула моя соседка справа.<br />— Его комната! — эхом повторила соседка слева.<br />— Его комната! Он называет эту комнату своей! — подхватила, корчась от смеха, вся компания.<br />— С чего ты взял, что это твоя комната? — спросил наконец мужчина напротив, когда весельчаки притихли.<br />— С чего я взял? — возмутился я. — С чего я взял, что это моя комната? По-вашему, я могу ошибиться? Вот моя мебель… фортепьяно…<br />— Он называет это фортепьяно! — снова зашлись соседки, когда я указал в угол, где стоял огромный рояль, освященный воспоминаниями о Блоките. — О да! Это его комната. Вот… вот его фортепьяно!<br />Услышав, с какой странной интонацией они произносят слово «фортепьяно», я пристальней присмотрелся к предмету, на который указывал пальцем. Вторжение этих людей в мою комнату, конечно, поразило меня до глубины души и заставило вспомнить странные истории, услышанные в саду, однако до сих пор я все еще надеялся, что это маскарад, устроенный в мое отсутствие какими-то чудаками, что кто-то решил так изощренно надо мной пошутить, а вакханалия, которую я застал, — часть этой шутки. Но, обратив взгляд в угол, я обнаружил там не большое, громоздкое фортепьяно, а фасад огромного темного органа с трубами до самого потолка. Поспешно прикинув, я сообразил, что он занимает то самое место, где стоял мой собственный инструмент, и тут мне сделалось совсем не по себе. Я растерянно огляделся.<br />Вся остальная обстановка изменилась тоже. На месте старого кинжала без рукоятки, связанного у меня со столь многими историческими воспоминаниями, висел на собственном ремне из алого шелка турецкий ятаган, рукоятка его, вся в драгоценных камнях, искрилась в свете ламп. Место заветной шапочки, памятки о погибшей любви, занял рыцарский шлем, увенчанный фигурой золотого дракона в прыжке. Необычная литография Калама перестала быть литографией: кусок стены тех же размеров и очертаний был вынут, и в этом оконце отчетливо наблюдалась та же — и в тех же масштабах — сцена, но настоящая и с настоящими действующими лицами. Там были и старый дуб, и штормовое небо, только ветер действительно вздымал ветви дуба и гнал по небу облака. Путешественник в плаще исчез, но появились танцоры, мужчины и женщины, сплетавшие руки в неистовой пляске вокруг гигантского дерева; обрывки их диких песнопений подхватывал, вторя им, ветер. Исчезли и плетеные снегоступы, мои помощники в многодневных путешествиях по снежным пустыням Канады; их заменила пара странных восточных туфель с загнутыми носами — немало раз, вероятно, под негасимым солнцем Востока хозяин этих туфель сбрасывал их перед порогом мечети.<br />Поменялось все. Куда ни падал мой взгляд, вместо знакомых предметов обнаруживалось нечто диковинное. И все же во всех заменах наблюдалась некоторая общность с прежней вещью. Словно бы она на время поменяла форму, но еще не потеряла прежнее содержание. Я мог бы поклясться, что эта комната моя, хотя ни на одну вещь я не указал бы как на принадлежащую мне. Каждый предмет напоминал прежнюю мою собственность. Я поискал в окне акацию — но нет, за открытой оконной решеткой качались длинные шелковистые листья пальмы; и все же движениями, очертаниями своими эта пальма походила на мое любимое дерево. Ее листья словно шептали: «Мы только кажемся пальмовыми листьями, а на самом деле мы листья акации; да, те самые, в которых резвились бабочки, которые хлестало дождем, которыми ты любовался в полудреме сквозь дым сигары!» И так во всем. Комната была моя и одновременно не моя; с ужасом поняв, что не способен примирить сущность предметов с их обликом, я почувствовал, что теряю последний разум.<br />— Ну что, решил наконец, твоя это комната или не твоя? — спросила девица слева, поднося мне гигантский бокал с пенным шампанским и злорадно усмехаясь.<br />— Моя, — упрямо ответил я и резко отвел от себя бокал, залив ароматным вином белую скатерть. — Я знаю, что она моя, а вы — мошенники и колдуны, хотите свести меня с ума.<br />— Ну-ну! — мягко произнесла она, нисколько не обидевшись на грубое обращение. — Ты чересчур разволновался. Альф сыграет для тебя что-нибудь успокоительное.<br />Повинуясь ее жесту, один из мужчин поднялся с кушетки и сел за орган. После краткой, бурной прелюдии зазвучала, как мне показалось, симфония воспоминаний. Мрачная, исполненная пронзительной боли музыка рисовала как будто темную ненастную ночь, холодный риф, бьющийся о него в вечной злобе невидимый, но грозно слышимый океан. На рифе — одинокая пара, он живой, она мертвая; прижимая к себе ее нежную шею, нагую грудь, он тщится отогреть ее, вернуть к жизни, меж тем как его собственную жизненную силу высасывает ледяное дыхание бури. Время от времени в мелодию вплетались пронзительные минорные ноты, словно крики морских птиц или предвестие близкой смерти. Пока незнакомец играл, я едва сдерживал себя. Мне казалось, я слушаю, я вижу Блокиту. Удивительная ночь, когда я, упиваясь и страдая, внимал его игре, возобновилась с того самого места, на котором была прервана, и мелодию творила та же рука. Я впился взглядом в человека, которого женщина назвала Альфом. Он сидел в плаще и дублете, при длинной шпаге и маске из черного бархата. Но его заостренная бородка и загадочно-знакомая копна всклокоченных, точно под ветром, черных волос — все это всколыхнуло во мне воспоминания.<br />— Блокита! Блокита! — крикнул я, исступленно вскочив с ложа и, словно ненавистные цепи, скидывая с шеи кольцо прекрасных рук. — Блокита, друг, поговори со мной, молю! Скажи этим гадким колдунам, пусть оставят меня в покое. Скажи, они мне отвратительны. Скажи, я приказываю им убраться прочь из моей комнаты!<br />Человек за органом даже не пошевелился. Он бросил играть, и последняя тронутая им нота печальным стоном истаяла в воздухе. Остальные мужчины и женщины снова издевательски расхохотались.<br />— Ну что ты заладил: твоя комната да твоя? — спросила моя соседка с улыбкой вроде бы доброй, но, на мой взгляд, невыразимо противной. — Разве мы не доказали, что ты ошибаешься: мебель не та, весь вид комнаты не тот, какая же она твоя? Ты у нас, вот и смирись с этим. Никто тебя не гонит, не беспокойся больше о своей комнате.<br />— Смириться? — вскинулся я. — Сосуществовать с нежитью, есть ужасное мясо, наблюдать ужасные картины? Ни за что! Вы напустили чары, сделали комнату не такой, как была, но я все равно знаю: она моя. Так что убирайтесь!<br />— Тише, тише! — вмешалась еще одна сирена. — Уладим дело полюбовно. Бедный джентльмен заупрямился и готов устроить скандал. А нам скандалы не нужны. Нам нравится ночь и ночная тишина, а из ночей мы предпочитаем лунные, когда луна погребена в облаках. Так ведь, други?<br />Мрачные, зловещие улыбки мелькнули на лицах ее таинственных слушателей, словно выскользнули из-под масок.<br />— Так вот, — продолжала она, — у меня есть предложение. Смешно было бы с нашей стороны уступить комнату единственно потому, что этому джентльмену угодно называть ее своей. И тем не менее, не выходя за рамки справедливости, я склонна уступить его нелепым претензиям. В конце концов, не так уж много она для нас значит, эта комната; мы с легкостью добудем себе другую, вот только обидно подчиняться столь категорическому требованию. Тем не менее мы готовы поставить ее на кон. То есть, — она повернулась ко мне, — я предлагаю разыграть комнату. Если выиграете вы, мы сей же час вам ее уступим, если же выигрыш выпадет нам, вы обязуетесь удалиться и больше нас не беспокоить.<br />Поскольку покров тайны все сгущался и рассеять его я при всем старании не мог, меня чуть ли не обрадовал представившийся шанс. О последствиях проигрыша или выигрыша я не думал. Мною руководила неопределенная надежда, что, воспользовавшись предложением, я смогу мигом вернуть себе свою тихую комнату и спокойствие духа, столь странным образом нарушенное.<br />— Согласен! — нетерпеливо выкрикнул я. — Согласен. Согласен на что угодно, лишь бы избавиться от такого бредового соседства!<br />Женщина тронула золотой колокольчик, лежавший рядом на столе, и не успел умолкнуть звон, как в дверь вошел чернокожий карлик с серебряным подносом, на котором стояли стаканчики с игральными костями. Меня сотрясла дрожь, когда в низкорослом африканце я заметил сходство с черным, похожим на вурдалака лакеем, который издавна мне прислуживал.<br />— Ну что? — Женщина схватила один из стаканчиков и протянула мне другой. — У кого больше, тот выиграл? Мне бросать первой?<br />Я кивнул. Она встряхнула кости, и я испытал невыразимое облегчение: ей выпало пятнадцать.<br />— Очередь за тобой, — с насмешливой улыбкой произнесла женщина, — но, прежде чем ты кинешь кости, повторяю свое предложение. Живи с нами. Будь одним из нас. Мы посвятим тебя в свои тайны и приобщим к удовольствиям — а они таковы, что ты их себе не представишь, пока не испробуешь. Передумать еще не поздно. Присоединяйся!<br />Яростно выругавшись в ответ, я судорожно встряхнул кости и кинул их на стол. Они все не останавливались, и в эти краткие мгновения я волновался так, как никогда ни прежде, ни впоследствии. Наконец они улеглись передо мной. Жуткий, сводящий с ума смех зазвенел у меня в ушах. Я вглядывался в кости, но без толку: в глазах у меня потемнело и я не различал, сколько выпало очков. Прошла секунда или две. Зрение прояснилось, и я в отчаянии откинулся назад: я выбросил двенадцать!<br />— Проиграл, проиграл! — взвизгнула моя соседка, отчаянно расхохотавшись. — Проиграл, проиграл! — низкими голосами подхватили мужчины в масках. — Прочь, трус, — закричали все, — ты не годишься в нашу компанию. Помни, что обещал: прочь!<br />Незримая сила подхватила меня за плечи и толкнула к дверям. Тщетно я упирался. Тщетно кричал и звал на помощь. Тщетно молил о снисхождении. Ответом были взрывы издевательского веселья, невидимка напирал, и я, шатаясь, как пьяный, приближался к дверям. Когда я ступил на порог, орган грянул мелодию, исполненную неистового торжества. Невидимка вложил всю силу в мощный толчок, и я кубарем выкатился в гулкий коридор. Дверь быстро затворилась, и я успел лишь бросить мимолетный взгляд на обиталище, которое покидал навеки. С ним произошло быстрое, как тень, преображение. Лампы потухли, чаровницы и замаскированные мужчины исчезли, цветы, фрукты, яркое серебро и причудливая мебель тоже растворились в воздухе; на доли секунды передо мной предстала моя прежняя комната. За окном смутно колыхалась акация, стол был завален книгами; призрачная литография, любимая шапочка, канадские снегоступы, фамильный кинжал — все вернулось на место. А за роялем — нет, не за органом — сидел и играл Блокита.<br />Дверь с размаху захлопнулась — растерянный, убитый горем, я остался за порогом.<br />Едва придя в себя, я отчаянно бросился к двери, чтобы ее проломить. Пальцы уперлись в сплошную холодную стену. Двери не было! Я ощупал не один ярд стены справа и слева. Надеяться было не на что: мне не попалось ни щели, ни трещины. С диким криком я кинулся вниз по лестнице. Никто не отозвался. В вестибюле мне попался негр; схватив его за шиворот, я потребовал назад свою комнату. Показав страшные белые зубы, острые, как зубья пилы, демон внезапным рывком высвободился из моих рук и со смехом и бессвязным лепетом скрылся за поворотом коридора. Пока я мерил неверными шагами дорожки одинокого сада, моим крикам вторило эхо, а высокие траурные кипарисы окутывали меня тенью, как саваном. Мне никто не встретился. Нигде не было ни души. Я должен был в одиночестве сносить свое горе и отчаяние.<br />С того страшного часа я не видел своей комнаты. Я искал ее повсюду, но не нашел. Найду ли?<br /></span><br />(Amelia Ann Blanford Edwards, 1831–1892)</p> <p>Теги: готические рассказы,потерянная комната</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Wed, 05 Aug 2020 20:05:14 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=403#p403 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=402#p402 <p><span style="color: red">5<br />Домой меня отвел мистер Питмилли, или, вернее, это я отвела его домой, ухватившись за его руку и легонько подталкивая в спину. О тете Мэри и обо всех остальных я и думать забыла. Мы вышли на улицу. Я была без плаща и без шали, руки голые, голова непокрыта, на шее жемчуг. По улице сновал народ, прямо у меня на пути стоял тот самый мальчишка из булочной и кричал кому-то: «Гляди, гляди, как вырядилась!» Его слова отлетали от меня, как отлетел от окна камень. Не обращая внимания на зевак, я поспешно пересекла улицу следом за мистером Питмилли.<br />В открытых дверях стояла Джэнет и, как могла, старалась разглядеть дам в парадных туалетах. Увидев, как я перебегаю дорогу, она вскрикнула, но я прошмыгнула мимо, взбежала по лестнице, по-прежнему толкая перед собой мистера Питмилли, втянула его, запыхавшегося, в нишу, совершенно без сил опустилась на скамью и махнула рукой в сторону окна. «Вот же оно, вот!» — кричала я. И оно там было, но не было в нем ни бессмысленной толпы, двигающейся, как на театральных подмостках, ни газового освещения, ни гула бормочущих голосов. Никогда еще я не видела комнату так четко.<br />Мягкое свечение в глубине комнаты могло бы быть отсветом того резкого и грубого света в зале, и он сидел там, неподвижный, погруженный в свои мысли, лицом к окну. И никто его не видел. Джэнет увидела бы, если бы я позвала ее наверх. Это было как картина: знакомые мне вещи, привычная поза, спокойная и безмятежная обстановка. Я потянула порывавшегося уйти мистера Питмилли за рукав. «Смотрите, смотрите же!» — кричала я. Вид у него был ошарашенный, казалось, он вот-вот заплачет. Он ничего не видел! Я поняла это по его глазам. Он был старый человек и потому не видел. Вот если бы я позвала Джэнет, уж она бы все разглядела. «Дорогая моя, — повторял он, — моя дорогая», — и беспомощно всплескивал руками.<br />— Он здесь бывает каждый вечер! — кричала я. — Я думала, вы мне скажете, кто он и что делает; думала, может быть, он пригласит меня в ту комнату и все мне покажет, чтобы я могла рассказать папе. Уж папа понял бы, ему было бы интересно. Скажите, что он там пишет, мистер Питмилли? Он никогда не поднимает головы, пока не переменится освещение и не исчезнут тени, а тогда он поворачивается спиной к столу, отдыхает и думает!<br />Мистера Питмилли трясло, как будто он замерз или уж не знаю что еще. Он сказал дрожавшим голосом:<br />— Моя дорогая юная леди, моя дорогая… — Тут он остановился и посмотрел на меня со слезами на глазах. — Ох, горе горькое, — произнес он, а потом продолжил изменившимся тоном: — Пойду схожу за вашей тетушкой Мэри, вам ведь, бедная моя девочка, вам… Я ее приведу, с ней вам будет лучше!<br />Я только обрадовалась, когда он ушел: все равно он ничегошеньки не видел. Я сидела одна в темноте, но это была не темнота, а самый ясный свет, яснее не бывает. А как светло было в той комнате! Ни слепящего блеска ламп, ни голосов, все так спокойно и так отчетливо видно, будто это какой-то другой мир. Я услышала шорох. В комнате стояла Джэнет и смотрела на меня во все глаза. Джэнет была только чуть-чуть старше меня. Я позвала ее: «Джэнет, ты его увидишь, иди посмотри!» Меня раздражало, что она робеет и жмется к дверям. «Ох, бедная моя молодая госпожа!» — пискнула она и расплакалась. Я топнула ногой от возмущения, что Джэнет не хочет подойти, и она стремглав бросилась вон, напуганная до полусмерти.<br />Никто, никто не хотел меня понять, даже такая же девушка, как я сама, у которой с глазами было все в порядке. Я снова повернулась к окну, протянула руку к тому, кто сидел там и, единственный на свете, знал то же, что и я. «Скажите же мне что-нибудь! Я не знаю, кто вы и что вы, но вы тоже одиноки, и я… я за вас. Скажите же мне хоть что-нибудь!» Я не надеялась, что он меня услышит, и не ждала ответа. Как же ему меня услышать, когда нас разделяет улица, и его закрытое окно, и шум голосов, и весь этот снующий по улице народ. Но в тот миг мне казалось, что, кроме нас с ним, никого на свете больше нет.<br />И тут у меня прервалось дыхание: я увидела, что он зашевелился! Он услышал меня — сама не знаю как, но услышал. Он поднялся, я тоже молча встала. Он, казалось, притягивал меня; я двигалась, как механическая кукла, по его воле. Он подошел к окну, остановился и стал смотреть на меня. Именно на меня, я уверена. Наконец-то он меня заметил, наконец-то узнал, что кто-то, пусть всего лишь какая-то девушка, видит его, ждет его появления, верит в него.<br />От волнения меня била дрожь, ноги подгибались, я встала коленями на скамью, оперлась об окно и чувствовала, что у меня останавливается сердце. Лица его я не могу описать. Оно было как в тумане, и все же что-то в нем светилось — думаю, улыбка, — и он рассматривал меня так же напряженно, как я его. Волосы у него были белокурые, губы чуть вздрагивали. Потом он поднял руки, чтобы открыть окно. Оно поддавалось с трудом, но в конце концов открылось с громким стуком. Я заметила, что прохожие услышали этот звук, некоторые взглянули вверх.<br />Что касается меня, то я сцепила ладони, прижалась лицом к стеклу и тянулась к незнакомцу так, что, казалось, вот-вот выпрыгну сама из себя, сердце выскочит из груди, а глаза — из орбит. Он открыл окно с таким шумом, что его должны были слышать всюду, от Западного порта до аббатства.<br />А потом он наклонился вперед и выглянул наружу. Все, кто был на улице, не могли его не увидеть. Сначала он бросил взгляд на меня, а затем стал рассматривать в слабом свете сумерек улицу: ее восточный конец, башни старого аббатства, после этого западный, где бесшумно, как зачарованный, шел и шел народ.<br />Я смотрела на него и упивалась: уж теперь-то никто не скажет, что его не существует, никто не назовет меня фантазеркой. Я смотрела затаив дыхание, не отводя глаз. Он снова поглядел в один конец улицы, в другой, а потом опять на меня. И вначале на меня, и напоследок на меня, пусть и мимоходом! Значит, он всегда видел, всегда знал, что я близко, что я желаю ему добра. Я ликовала, но мной владело оцепенение: глаза следовали за его взглядом так неотрывно, как будто я была его тенью. И вдруг он исчез, его не стало.<br />Я опять опустилась на скамью и попыталась найти какую-нибудь опору. Я видела, что он еще раз махнул мне рукой. Я не понимала, как он скрылся и куда, но через мгновение его уже не было, а окна оставались открытыми, комната замерла и потускнела, однако вся ее глубина была хорошо видна и большая картина в золоченой раме тоже.<br />Я не огорчилась, когда он исчез. Мое сердце было переполнено радостью, я ощущала усталость и удовлетворение: все вопросы теперь разрешены, все сомнения исчезли. Я откинулась назад и обмякла. Тут вошла тетя Мэри, с легким шорохом, как на крыльях, подлетела ко мне, обняла и прижала мою голову к своей груди. Я немножко поплакала, всхлипывая, как ребенок. «Теперь-то вы его видели, видели!» — восклицала я.<br />Как приятно было прислониться к тете Мэри, такой мягкой, такой доброй, что невозможно и описать; а ее руки обнимали меня, и голос шептал: «Душечка, душечка моя!» — так жалобно, что казалось, она вот-вот заплачет. Я пришла в себя, и как же мне было хорошо, как радостно! Но мне еще хотелось услышать от них, что они тоже его видели.<br />Я указала на окно, по-прежнему открытое, и комнату, таявшую во тьме. «Уж на этот раз вы все видели!» — повторила я уже настойчивей. «Душечка моя!» — промолвила тетя Мэри, целуя меня, а мистер Питмилли принялся нетерпеливо мерить комнату мелкими шажками. Я выпрямилась и отвела руки тети Мэри. «Ведь не слепые же вы, в самом деле! — закричала я. — Ну прозрейте вы хоть сегодня!» Но оба они молчали.<br />Я окончательно освободилась от объятий тети Мэри и встала. Там, посреди улицы, неподвижно, как статуя, стоял мальчишка из булочной. Он уставился разинув рот в открытое окно, а на лице его было написано такое изумление, как будто он не мог поверить собственным глазам. Я метнулась вперед, окликая его и делая знаки, чтобы он поднялся. «Приведите его, приведите его ко мне!» — закричала я.<br />Мистер Питмилли тут же вышел и взял мальчика за плечо. Тот не хотел идти. Странное зрелище: на улице стоит старый маленький господин в рубашке с красивым жабо и бриллиантовой булавкой и держит мальчугана за плечо, а другие мальчишки обступили их небольшой толпой. И вдруг оба зашагали к дому, а остальные за ними, не спуская с них глаз. Мальчик шел неохотно, словно бы против воли, как будто чего-то боялся.<br />— Пойдем со мной, мой мальчик, поговоришь с молодой леди, — слышался голос мистера Питмилли. Тетя Мэри взяла меня за руки, пытаясь удержать. Но я не желала, чтобы меня удерживали.<br />— Мальчик! — закричала я. — Ты тоже это видел, я знаю, так скажи им, что ты это видел, и больше мне ничего не нужно!<br />Он смотрел на меня как на сумасшедшую, все они так на меня смотрели. «Ну чего она ко мне прицепилась? — спросил он. — Я ничего такого не делал, ну кинул камень, так что с того?»<br />— Ах ты, негодник! — вмешался мистер Питмилли и тряхнул мальчугана за плечо. — Так ты кидался камнями? Да ты убьешь кого-нибудь, вот чем это кончится. — Старый джентльмен был вконец растерян, не понимал, чего я хочу и что&#769; вообще происходит. И тут заговорила тетя Мэри, по-прежнему удерживая меня за руки и не отпуская от себя.<br />— Мальчик, — сказала она, — ответь молодой леди, будь умницей. Никто тебя ни в чем не винит. Ответишь на вопросы, потом Джэнет покормит тебя обедом, и пойдешь себе восвояси.<br />— Да, скажи им, скажи, — кричала я, — расскажи им все, ты ведь видел, как то окошко отворилось и выглянул джентльмен, который помахал рукой?<br />— Не видал я никакого джентльмена, — буркнул мальчуган, уставившись в пол, — разве что вон того, махонького.<br />— Послушай, мальчик, — вмешалась тетя Мэри, — я видела, как ты стоял посреди улицы и что-то разглядывал. На что ты смотрел?<br />— Да так, на ерунду, на окошко библиотеки, где окошка-то и нету. Оно было отворено, ей-богу, чтоб мне провалиться. Можете смеяться, но так оно и было. И это все, что ей от меня нужно?<br />— Да ты все сочиняешь, — сказал мистер Питмилли.<br />— Ничего я не сочиняю, отворено оно было, все одно как настоящее, чтоб мне сдохнуть. У меня аж глаза на лоб полезли, как я это увидел.<br />— Оно и сейчас открыто, — торжествующе вскричала я, обернулась и указала им на окно. Но на улице было серо, окно померкло, с ним произошла перемена. Теперь оно выглядело как обычно — темным пятном на стене.</p> <p>Весь вечер со мной обращались как с больной; меня увели наверх и уложили в постель, а тетя Мэри просидела в моей спальне до самого утра. Каждый раз, открывая глаза, я обнаруживала ее у своего изголовья. Второй такой странной ночи я не припомню за всю свою жизнь. Если мне случалось забеспокоиться и заговорить, она целовала меня и убаюкивала, как ребенка:<br />— Душечка, так было не только с тобой. Спи, детка, спи. И зачем я только позволяла тебе там сидеть!<br />— Тетя Мэри, ты его тоже видела?<br />— Спи, душечка, спи! — говорила тетя Мэри, а в глазах ее блестели слезы. — Выбрось все из головы и постарайся заснуть. Я больше рта не раскрою.<br />Но я обняла тетю Мэри и зашептала ей в самое ухо:<br />— Кто он такой? Скажи, и тогда я отстану.<br />— Душечка моя, успокойся и постарайся заснуть. Все это — как бы тебе сказать? — просто сон, мечта. Ты ведь слышала, что говорила леди Карнби? Женщины нашей крови…<br />— Что? Что? Тетя Мэри, ну тетя же…<br />— Не могу я тебе объяснить, — простонала тетя Мэри, — не могу! Что я могу сказать, мне ведь известно ровно столько же, сколько и тебе. Это мечта, которая длится всю жизнь, это то, чего ждешь и никогда не дождешься.<br />— Но я дождусь, — закричала я, — я его завтра увижу, непременно!<br />Она поцеловала меня и немножко поплакала надо мной, прижавшись своей горячей и мокрой щекой к моей, точно такой же.<br />— Душечка, постарайся заснуть, ну пожалуйста, а завтра посмотрим.<br />— Я не боюсь, — сказала я. А потом, как ни странно, заснула: я ведь так устала и не привыкла еще лежать в постели без сна. Иногда я открывала глаза и пыталась вскочить, вспомнив, что произошло, но тетя Мэри всякий раз оказывалась рядом, убаюкивала меня, и я засыпала под ее крылышком, словно птенец.</p> <p>Но на следующий день я не согласилась лежать в постели. Я вся пылала, я не помнила себя. Окно было совершенно матовым, без единого проблеска, плоским и ровным, как кусок дерева. Еще ни разу оно не выглядело настолько непохожим на окно.<br />«Что же они еще могли подумать об этом окне, — сказала я себе, — если оно было такое, как сейчас, да еще и глаза у них старые и подслеповатые, не то что мои?» И я улыбнулась в душе, подумав о том, что впереди вечер, долгий и светлый, и может так случиться, что сосед снова выглянет из окна или просто подаст мне знак. Я решила, что так даже лучше: ему не придется беспокоиться, вставать, снова открывать окно; пусть просто повернет голову и махнет рукой. Такой жест будет означать, что мы с ним уже хорошие знакомые и ему не обязательно каждый раз это демонстрировать.<br />Днем я не спускалась в гостиную; я сидела у окна своей спальни и ждала, пока гости разойдутся. До меня доносился их громкий разговор, и было ясно, что они все столпились в нише, и таращатся в окно, и смеются над глупой девчонкой. Ну и пусть смеются! Мне сейчас все нипочем.<br />За столом я сидела как на иголках и не могла дождаться, когда же кончится обед. Тетя Мэри тоже места себе не находила. Принесли «Таймс», но сомневаюсь, чтобы тетя ее читала, — она ею прикрывалась и наблюдала из своего угла. А я уселась в своей нише и стала ждать. И всего-то мне нужно было, чтобы он снова писал за своим столом, а потом обернулся и слегка помахал рукой, просто показывая, что знает обо мне. Я сидела так с половины восьмого до десяти, свет снаружи становился все нежнее, пока не сделался жемчужным и не скрылись тени. Но окно все время оставалось черным как ночь, и за ним не было видно ни зги.<br />Ну что ж, так уже бывало, он не обязан появляться каждый вечер, только чтобы доставить мне удовольствие. В жизни есть и другие вещи, особенно в жизни такого большого ученого. Я говорила себе, что ничуть не разочарована. С чего бы мне быть разочарованной? Он и раньше показывался не каждый вечер. Тетя Мэри не выпускала меня из виду, глаза ее блестели, иногда в них стояли слезы, и столько в них было печали, что я чуть не заплакала, но тетю я жалела больше, чем себя. А потом я кинулась к ней и снова и снова спрашивала, что&#769; это там в окне и кто он; умоляла рассказать все, что&#769; ей известно, и когда она сама его видела, и как это произошло, и что&#769; значит «женщины нашей крови»?<br />Тетя Мэри ответила, что не может сказать, как это случилось и когда; произошло это, когда должно было произойти, не раньше и не позже, и так бывало со всеми. «То есть с теми, — добавила она, — кто похож на нас с тобой». А чем мы отличаемся от других? Тетя Мэри только покачала головой и ничего не ответила.<br />— Рассказывают… — начала она и осеклась. — Ох, душечка, постарайся обо всем этом забыть, знать бы мне раньше, какая ты! Рассказывают, жил как-то один студент, и были ему его книги дороже, чем любая из женщин. Душечка, пожалуйста, не смотри на меня так. Подумать только, о чем мне приходится с тобой говорить!<br />— Так он был студент! — воскликнула я.<br />— И одна из нас, женщин, но, наверное, не такая, как мы с тобой, а дурного поведения… Впрочем, кто знает, может быть, ни о чем дурном она и не думала? Она махала и махала ему из окошка, чтобы он перешел через дорогу, а зна&#769;ком было то самое кольцо; но он все не шел. А она сидела у окошка и все махала, пока не прослышали ее братья, а они были люди скорые на расправу, и тогда… Ох, душечка моя, хватит об этом!<br />— Они убили его! — вырвалось у меня. Я схватила тетю Мэри за плечи и стала трясти, а потом отшатнулась. — Ты меня обманываешь, тетя Мэри, — я его видела еще вчера: он такой же живой, как я, и молодой!<br />— Душечка моя, душечка! — вздохнула тетя Мэри.<br />Долгое время после этого я не желала разговаривать с тетей Мэри, но она держалась рядом, стараясь не оставлять меня одну, и неизменно в глазах ее светилась жалость, потому что то же самое повторилось и на следующий вечер, и на третий. И тут я решила: больше мне этого не выдержать. Я должна что-то делать — знать бы только что! Раз там все время темно, значит, что-то нужно делать. Мне приходили в голову дикие идеи: под покровом ночи потихоньку выйти из дома, достать лестницу, вскарабкаться и попытаться открыть окно; может быть, даже взять в помощники мальчугана из булочной, — а потом голова у меня начинала идти кругом, мне казалось, что я все это уже сделала, и я, словно наяву, видела, как мальчик приставляет под окно лестницу, а потом слышала его крик: «Ничего здесь нету!»<br />О, как она медлила, эта ночь, как было светло: все видно, и негде укрыться, и ни одного затененного местечка ни на той стороне улицы, ни на этой. Мне не спалось, хотя и пришлось лечь в постель. Глубокой ночью, когда темно повсюду, но не здесь, я очень осторожно спустилась вниз по лестнице — только раз на площадке у меня под ногой скрипнула половица, — открыла дверь и выскользнула из дома.<br />Вокруг ни души: вся улица, от аббатства до Западного порта, пуста, деревья похожи на призраки, тишина жуткая и все видно как днем. Если хотите узнать, что такое настоящая тишина, то ищите ее не утром, а такой вот ночью, в час, когда еще не восходит солнце, когда нет теней, но все видно как днем.<br />Мне не было дела до медлительного хода минут; час ли, два — какая разница. Как странно звучал бой часов сейчас, когда в этом мертвенном свете некому было его слушать! Но до этого мне тоже не было дела. Окно выглядело совершенно неживым, не было даже намека на то, что оно застеклено. Я долго стояла, потом с разбитым сердцем, дрожа от холода, прокралась назад, вверх по лестнице. В доме было тихо, как в могиле.<br />Не сомневаюсь, что тетя Мэри была настороже и видела, как я вернулась домой, так как вскоре я услышала легкий шорох, а рано утром, когда показались первые солнечные лучи, она принесла мне в постель чашку чаю. Тетя походила на привидение. «Ты не замерзла, душечка, у тебя все в порядке?» — спросила тетя Мэри. «Это не имеет значения», — отвечала я. Теперь для меня ничто не имело значения, мне хотелось только одного: забиться куда-нибудь в темный уголок, чтобы ласковая глубокая тьма прикрыла меня и спрятала — не знаю от чего. Самое ужасное, что нечего было ждать и не от чего прятаться, не было ничего, кроме тишины и света.<br />В тот день за мной приехала мама. Я не знала, что она собирается приехать, это было полной неожиданностью. Она сказала, что не может задерживаться: мы должны уехать в тот же вечер и успеть к завтрашнему дню в Лондон, так как папа собирается за границу. Сперва мне пришла в голову дикая мысль отказаться. Но как может сказать «нет» девушка, за которой приехала мать и у которой для отказа нет никаких, ну никаких причин, и права на отказ тоже. Мне пришлось волей-неволей готовиться к отъезду. Глаза моей милой тети Мэри были полны слез; она потихоньку вытирала их платком, бродила по дому, не находя себе места, и все время приговаривала: «Для тебя так будет лучше, душечка, гораздо лучше!» Как будто имело хоть малейшее значение, лучше мне или нет!<br />Днем к нам пришли все тетины старые дамы, леди Карнби сверлила меня взглядом из-за своих черных кружев, а бриллиант, притаившийся у нее под пальцем, стрелял искрами. Она похлопала меня по плечу и велела быть хорошей девочкой. «И помалкивать о том, что ты видела в окошке, — добавила она. — Глаз нас обманывает, и сердце тоже». Она хлопала меня по плечу, и я почувствовала, что ее острый, гадкий бриллиант снова ужалил меня. Может быть, именно о нем тетя Мэри сказала «знаком было то самое кольцо»? Я, как мне показалось, даже нашла потом у себя на плече отметину. Вы спросите, как это может быть? Хотела бы я сама это знать, тогда бы мне жилось гораздо спокойнее.<br />В Сент-Рулз я больше не возвращалась и никогда впоследствии не выглядывала в окно, если напротив имелись другие окна. Вы спросите, видела ли я его когда-нибудь после этого? Не могу вам сказать. Как говорила леди Карнби, «воображение нас обманывает»; а кроме того, если он оставался там, в окне, так долго с одной-единственной целью — наказать род, причинивший ему зло, то зачем бы ему опять показываться мне впоследствии, ведь я уже свое получила? Но кто скажет, что&#769; может твориться в сердце, которое с неистощимым упорством все преследует и преследует одну и ту же цель? Если я не ошиблась, если я действительно видела его еще раз, то, значит, ненависть оставила его, и он желал добра, а не зла дому той женщины, которая когда-то его любила.<br />Я видела его лицо в толпе, и он смотрел на меня. Я тогда, овдовев, возвращалась из Индии с маленькими детьми, мне было очень грустно, и не сомневаюсь, что именно его я видела среди тех, кто пришел встретить своих знакомых. А меня некому было встречать: меня не ждали. Как же мне было грустно — ни одного знакомого лица, и тут внезапно я увидела его, и он махнул мне рукой. Сердце у меня подпрыгнуло; я не помнила, кто он, однако не забыла его лица и сошла на берег с радостным чувством, зная, что мне сейчас помогут. Но он скрылся, как и прежде, когда махнул рукой из окна и исчез.<br />И еще раз мне пришлось вспомнить эту историю, когда умерла леди Карнби, уже старая-престарая, и оказалось, что она завещала мне то самое кольцо с бриллиантом. Я по-прежнему боюсь его. Я заперла кольцо в шкатулку из сандалового дерева и оставила в чулане в принадлежащем мне старом загородном домике, где никогда не бываю. Если бы его украли, это было бы для меня большим облегчением. Мне по-прежнему неизвестно ни что означали слова тети Мэри «знаком было то самое кольцо», ни какое оно имеет отношение к загадочному окну старой университетской библиотеки Сент-Рулза.<br /></span></p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Wed, 05 Aug 2020 19:34:06 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=402#p402 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=399#p399 <p><span style="color: red">Глава III<br />Обернувшись, я заметил наконец духа в пурпурном бархатном костюме, склонявшегося до самого пола в столь смиренном поклоне, что гневаться на него было невозможно, хотя объяснение все же требовалось.<br />— Позвольте, любезный сэр, — заговорил я, — такое вторжение…<br />— Я, разумеется, должен извиниться. — Последовал новый поклон. — Этим утром я немного опоздал к Южному эркеру. Проходя по коридору, я заметил здесь даму. Решив, что это кузина Беатрис, я вошел. Вижу, это была ошибка. Прошлой ночью я без конца ворочался, не давал покоя комок в груди; плохой сон, расстроенные нервы — вот я и обознался. Всему виной, наверное, возмутительный поступок братца Гарольда. А теперь мне остается только извиниться за вторжение и уйти.<br />— Задержитесь ненадолго, — попросил я. — Это моя кузина мисс Лилиан, она нисколько вас не боится и простит вам этот небольшой промах. И… и мне нужно многое вам сказать.<br />Собственно, я опасался, что вижу духа в последний раз, а мне из милосердия следовало просветить его относительно его истинного положения. Поистине печально было наблюдать юного призрака, миловидного и приветливого, который не первый уже век разгуливает, считая себя живым, и я решил: будет благим деянием исправить его ошибку. Как нарочно, в тот же миг мне подвернулось убедительное доказательство. Собираясь удалиться, призрак сделал шажок в сторону; как в прошлый раз его собрат, он оказался между мною и окном, и схожим образом его черты накрыла сеть борозд и морщин. Но поскольку в такой позе он задержался немного дольше, чем другой призрак, мне скоро открылась его тайна. Удивительное явление: яркий солнечный свет пронизывал призрака насквозь, голова при этом делалась прозрачной. Не такой прозрачной, как стекло, а скорее матовой, как фарфоровая пластина, которую держат против света: мутная, она все же пропускает свет и на ней отчетливо проступают темные трещины и дефекты. Подобным же образом свет преобразил голову нашего гостя; она сделалась полупрозрачной, вроде облачка или тумана, и во всех направлениях ее пересекали прямые и кривые линии различной толщины. Вначале мне показалось, что под сплетением линий черты лица исчезли совсем и их можно видеть только в профиль, но вскоре я убедился, что это не так. Они оставались на месте: блестящие глаза, нежный рот, красивой формы ухо. При известном усилии их общие контуры все еще можно было различить. Просто на них наложилось множество других линий, проступивших из глубины черепа. Но и эти, другие линии оказалось возможным проследить. Широкая искривленная борозда обозначала контур долей головного мозга. Я видел границы глазного яблока под орбитой глаза, видел тонкие нити, связывающие глаз с мозгом. Видел барабанную перепонку, мелкие косточки уха, четко обозначенные извилистые ходы между носом и ухом. Нёбо, глотку — до самого того места, где начинался нарядный кружевной воротник. Короче говоря, под яркими солнечными лучами голова молодого человека уподобилась современным медицинским моделям из воска, в которых точно воспроизведены на полагающихся местах все детали скелета; более того, в отличие от любой рукотворной модели, эту голову можно было изучать во всех подробностях, не разнимая.<br />— Как долго, — начал я, сдвигаясь чуть в сторону, чтобы видеть духа на фоне стены, а не окна (я рассчитал точно: призрак вернул себе человеческий облик, черты обозначились с обычной четкостью, лишние линии и дуги исчезли), — как долго вы хвораете и плохо спите по ночам из-за боли в груди?<br />— Неделю, пожалуй, или даже больше.<br />— Простите, тут вы — да и тот, другой — чуточку промахнулись в хронологии. Тот небольшой эпизод, который, по-вашему, длится всего лишь несколько дней, в действительности растянулся более чем на два столетия. Вас постигло такое состояние ума, когда невозможен правильный счет времени. Почему подобное произошло, у меня не спрашивайте. Тем не менее печальные факты таковы, что ваши блуждания продлились уже два века и не известно, кончатся ли они вообще. В доказательство я могу сослаться на ваш костюм, сшитый по моде времен Карла II,[91 - Карл II (1630–1685) — король Англии и Шотландии с 1660 г. В 1646 г., в разгар гражданской войны, покинул страну и оставался на континенте вплоть до Реставрации Стюартов. Вернулся в Англию и вступил на престол в день, когда ему исполнилось тридцать лет (29 мая 1660 г.). Получил прозвище Веселый Король (The Merry King) ввиду процветавших при дворе во время его царствования вольных нравов.] меж тем как наступил уже тридцать восьмой год правления королевы Виктории.[92 - …наступил уже тридцать восьмой год правления королевы Виктории… — Королева Виктория наследовала английский престол после смерти своего дяди по отцу, бездетного Вильгельма IV, 20 июня 1837 г.; следовательно, время действия рассказа — декабрь 1874 г.]<br />Я примолк, рассчитывая, что дух пожелает задать какой-нибудь вопрос. Но он растерянно молчал, и я продолжил:<br />— И вы опять заблуждаетесь, полагая, что полученное вами телесное повреждение всего лишь нарушило ваш сон. Нет, вы умерли и, разумеется, были должным образом похоронены. Соответственно, сейчас вы не человек, а всего лишь призрак. Должно быть, вам неприятно это слышать, но рано или поздно пришлось бы узнать. В конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы быть благовоспитанным, добропорядочным духом. В качестве такового вам позволено показываться каждое Рождество, но лишь на несколько минут, после чего вы, без сомнения, возвращаетесь к себе в могилу. Там, как я предполагаю, вы дремлете до следующего Рождества — у вас ведь, похоже, нет ясного представления о том, где вы находитесь. По крайней мере, вам уютно и привольно, чего не скажешь о многих прочих духах. Даже отец Гамлета вроде бы претерпевал мучения, при том что, если верить свидетельствам, он был, не в пример своему брату, очень достойным человеком. Вы мне не верите? Тогда, в качестве доказательства, встаньте, пожалуйста, перед окном — прямо под солнечные лучи. А теперь, позвольте, я подержу для вас зеркало. Вглядитесь в отражение — видите, вы просвечиваете насквозь? По-моему, это самое надежное доказательство того, что человек благополучно перешел в разряд духов. Вот видны ходы у вас в ухе, завитки мозга, яремная вена. А вот эту линию не примите за нерв или иную деталь анатомии — это трещина в стекле. Если вам захочется потом из любопытства изучить свою внутреннюю анатомию основательней, советую воспользоваться новым, хорошим зеркалом. Ну, вы еще сомневаетесь относительно своего нынешнего состояния?<br />— Увы, какие уж тут сомнения, — простонал дух. — Но что же мне делать?<br />— Занятий множество. Я думаю вот что: как человеку не следует вести праздную жизнь, так и у духов должны быть свои обязанности. Едва ли в незримом мире хозяйство организовано так, чтобы духи зря прожигали жизнь, а вернее, существование. Будь я духом, уж я бы постарался приискать себе какое-нибудь достойное применение. Наверное, нашел бы способ приносить пользу миру, мной покинутому. Предположим, вы поставите себе задачу удержать в памяти хоть что-нибудь касающееся вашего пребывания в незримом мире: к какому разряду вы отнесены, куда посланы и прочее подобное, и через мое посредство время от времени делились бы этими сведениями с человечеством. Не кажется ли вам, что это было бы благое деяние, что все живущие на земле были бы вам бесконечно благодарны?<br />Дух молча помотал головой. Очевидно, благодарность всех живущих на земле не особенно его прельщала.<br />— Или же, — продолжал я (меня осенила новая идея, особенно мне понравившаяся, поскольку я в последнее время увлекался юридическими аспектами медицины), — или же вы могли бы внести немалый вклад в изучение анатомии и патологоанатомии. В печати сообщалось о человеке, имевшем в боку отверстие, через которое можно было наблюдать за процессами пищеварения, что принесло большую пользу медицинской науке. Нужно ли говорить, что ваш случай бесконечно интереснее и куда перспективней с практической точки зрения? Не особенно рискуя ошибиться, предположу, что тело у вас такое же прозрачное, как голова, и только одежда мешает наблюдать за функционированием ваших внутренних органов. Разоблачившись, вы запросто могли бы при ярком солнечном свете демонстрировать работу сердца, легких и желудка. Давая ежедневные сеансы, вы обогатили бы науку новыми открытиями. В вашем организме, несомненно, заключен некий тонкий, призрачный, едва уловимый флюид, аналогичный человеческой крови, и медики могли бы изучать его циркуляцию. Во врачебной науке имеются неразрешенные вопросы, касающиеся некоторых органов и сосудов: действительно ли человеческий организм в них нуждается, или это рудименты, в процессе развития утратившие свое значение. С вашей помощью эти вопросы могли бы быть разрешены. Собственно…<br />Захваченный размахом своих предположений, я отвлекся от призрака и сквозь полуприкрытые веки созерцал потолок, но тут Лилиан, тихонько дернув меня за рукав, скосила глаза на нашего гостя, и я понял, что пора обратить на него внимание. Он неподвижно стоял у окна, однако любезной мины у него на лице как не бывало; по нему разливался теперь румянец злобной ярости, омрачившей все его черты. Я, естественно, смолк, он резко повернулся ко мне.<br />— Вы все сказали? — Дух разразился старомодным богохульством времен династии Стюартов.[93 - Стюарты — королевская династия в Шотландии (с 1371), а затем также и в Англии (1603–1649, 1660–1714). Вышли из шотландского знатного рода, закрепившего за собой с XII в. должность королевского управляющего — стюарта (отсюда родовое имя). Сын Марии Стюарт — шотландский король Яков VI занял по завещанию Елизаветы I английский престол и стал королем Англии, Шотландии и Ирландии под именем Якова I (правил 1603–1625). Его сын Карл I (правил с 1625 г.) в ходе революции был казнен, и Англия провозглашена республикой. После реставрации монархии Стюарты (Карл II; правил 1660–1685) вновь заняли престол. Преемник Карла II Яков II (правил 1685–1688) был свергнут в результате государственного переворота 1688–1689 гг. (т. н. Славная революция). Престол занял Вильгельм III Оранский (1689–1702), правивший совместно со своей женой — дочерью Якова II Марией II Стюарт (1662–1694). После смерти Анны Стюарт (правила 1702–1714) престол перешел к Ганноверской династии, находившейся со Стюартами в отдаленном родстве.] — Ваше оскорбительное предложение на том заканчивается? Хорошо ли вы поразмыслили, прежде чем додуматься до того, что сэр Артур Грантли, придворный короля Карла, не найдет себе более достойного занятия, чем иллюстрировать собой теории всевозможных горе-лекарей и шарлатанов?<br />Извергнув еще одно кощунственное ругательство, дух наполовину вытянул из ножен тонкую рапиру, злобным, мощным толчком отправил ее обратно, выскочил за порог и исчез. Из коридора донеслись топот и еще пара-тройка диковинных устаревших ругательств.<br />Глава IV<br />Мы с Лилиан обменялись взглядами, полными немого удивления. Колокол позвал на ланч, мы все так же молча двинулись в столовую.<br />— Возможно ли, — начал я, когда мы вошли в следующую комнату, — что этот человек, которого мы принимали за скромного домочадца, на самом деле являлся главой семьи? И твоим, Лилиан, предком?<br />— Папа должен знать. Спросим его за ланчем.<br />И вот, когда старый джентльмен взялся за вино, орехи и изюм (до этой минуты он занимался исключительно обедом и не любил, чтобы его отвлекали), Лилиан спросила:<br />— А был ли такой сэр Артур Грантли, папа?<br />— Дай подумать, — пробормотал дядя Рутвен. — Да, был, два столетия назад. Теперь припоминаю. Их было два брата-близнеца; старший наследовал поместье и титул, младший получил звание капитана королевской гвардии. Можно было ожидать, что ровесники, связанные столь тесными узами родства, будут жить душа в душу, но случилось иначе. Они рассорились, один брат убил другого и был за это повешен.<br />— А сохранились ли какие-нибудь записи, дядя Рутвен?<br />— Разве что в «Государственных процессах».[94 - «Государственные процессы» (State Trials) — свод отчетов о судебных процессах в Англии, впервые изданный в 1719 г. в 4 томах. Пятое издание, выходившее с 1809 по 1826 г., насчитывает 33 тома.] Я туда никогда не заглядывал. Ни в «Берке»,[95 - «Книга пэров Берка» (Burke’s Genealogical and Heraldic Dictionary of the Peerage and Baronetage of the United Kingdom), содержащая список пэров Англии, впервые была издана Джоном Берком (1787–1848) в 1826 г.; с 1847 г. издается ежегодно.] ни в «Дебретте»[96 - «Дебретт» — ежегодный справочник дворянства (полное название — «Debrette’s Peerage, Baronetage, Knightage and Companionage»); по фамилии первого издателя — Джона Филда Дебретта. Издается с 1802 г.] ссылок нет. Из этих весьма полезных сборников можно узнать только, что Гарольд Грантли умер в возрасте двадцати двух лет; причина умолчания, вероятно, — забота о семейной чести, хотя по прошествии стольких лет едва ли это необходимо. Нет лучшего средства очистить фамильный герб, чем время. Неприятно, конечно, когда клеймо убийцы лежит на твоем отце или деде, но если речь идет о событиях двухвековой давности — кого это волнует? Иначе лихо бы пришлось всем до единой королевским фамилиям. Возьмем ее величество всемилостивейшую королеву Викторию — разве есть свидетельства, что ее хоть сколько-нибудь заботят подозрения, омрачающие память королевы Марии Шотландской?[97 - Мария I (урожденная Мария Стюарт; 1542–1587) — королева Шотландии с младенчества до низложения в 1567 г., а также королева Франции в 1559–1560 гг. (как супруга короля Франциска II) и претендентка на английский престол. С 1571 г. содержалась в заточении; после раскрытия заговора с целью убийства Елизаветы I предстала перед судом, была приговорена к казни и обезглавлена.] Да лучше иметь предков с дурной славой, чем без всякой славы. Ну, обнаружит кто-нибудь, что на одной из ветвей его фамильного древа устроился Гай Фокс,[98 - Гай Фокс — Английский дворянин-католик Гай Фокс (1570–1606) — самый знаменитый участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I 5 ноября 1605 г. Именно ему было поручено зажечь фитиль, ведущий к наполненному порохом помещению под палатой лордов в Лондоне. Он был арестован на месте преступления и в январе 1606 г. приговорен к четвертованию.] — станет ли это для него ударом? В любом случае это пустячное убийство в роду Грантли нас не должно огорчать: прямая линия наследования тогда прервалась, майорат достался нам[99 - Майорат (лат. major — «старший») — система семейного наследования имущества, согласно которой наследником является старший в семье.] как представителям побочной ветви.<br />Исчерпав свое знание предмета, дядя Рутвен вновь взялся за стакан и далее повел речь о выращивании репы. Но мы с Лилиан этим не удовольствовались, после ланча ускользнули в библиотеку и сняли с верхней полки один из пыльных, ветхих от старости томов «Государственных процессов». Книгу, похоже, годами не снимали с полки, но мы, зная, при каком монархе произошел интересующий нас случай, за считаные минуты отыскали процесс «Rex Grantley».[100 - Король против Грантли (лат.).] Книга была очень тяжелая, и мы сначала расположились у стола. Но там было слишком высоко, мы сели рядышком на софу, раскрыли книгу на коленях и стали вместе читать. Признаюсь, мне такое чтение понравилось. Лилиан пришлось склонить голову, ее локоны задевали мое плечо, теплое дыхание обвевало щеку. Чтобы поддержать Лилиан (как-никак на коленях половина тяжеленного тома), я обвил ее за талию, а она так углубилась в рассказ об убийстве, что как будто ничего не заметила. В литературе нередко встречаются такие эпизоды: молодой человек и девица сидят подобным же образом и читают одну на двоих книгу. Обычно это бывает томик поэзии или, на худой конец, увлекательный роман. Вопрос состоит в том, часто ли случается, чтобы молодая леди и ее поклонник увлеченно знакомились с историей убийства, совершенного одним из представителей ее семейства, и не чувствовали при этом ничего, кроме интереса к сюжету, как если бы главную роль в повествовании играли какой-нибудь Джек Шеппард[101 - Джек Шеппард. — Жизни одного из самых известных в Англии воров и грабителей Джека Шеппарда (1702–1724), повешенного за свои преступления, посвящен целый ряд литературных произведений, в том числе роман Уильяма Харрисона Эйнсворта «Джек Шеппард» (1840).] или Оливер Твист. Но, как верно заметил дядя Рутвен, уж очень это было давно.<br />Из отчета в «Государственных процессах» следовало, что Артур и Гарольд Грантли были близнецы и им сравнялось по двадцать два года. Как говорил дядя Рутвен, Артур был старший и ему достались титул и поместье, Гарольд же получил офицерский чин в дворцовой гвардии. Естественно, братья много времени проводили вместе и все думали, что они очень друг к другу привязаны. Случались, разумеется, и небольшие размолвки, но вплоть до убийства никто не замечал, чтобы между ними пробежала черная кошка. Беда произошла в один из рождественских дней, около полудня. Гарольд взял отпуск, чтобы навестить в Грейндже брата; после раннего обеда (гостей в доме не было, и некоторыми формальностями и церемониями братья пренебрегли) оба сидели за столом, беседовали, ели ломбардские орехи и пили вино. Возможно, они и выпили лишнего, однако не настолько, чтобы уж очень опьянеть. Вино разве что слегка разогнало кровь, но, как оказалось, это и привело к несчастью, лучше уж им было упиться до бесчувствия. Сэр Артур воспользовался случаем показать брату ценное фамильное наследие, известное как большой ланкастерский бриллиант и доставшееся их семье от боковой ланкастерской ветви.[102 - Ланкастеры — младшая линия (с 1267) английской королевской династии Плантагенетов. Междоусобная война за престол между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами и Йорками — известна под названием «Война Алой и Белой розы» (1455–1485).] В лихую годину Кромвеля[103 - В лихую годину Кромвеля… — То есть в период Английской революции XVII века, ознаменовавшей переход от абсолютной монархии к конституционной; предводителем антироялистов являлся Оливер Кромвель (1599–1658), с 1653 г. до кончины — лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии, фактически единоличный правитель страны.] бриллиант прятали в тайнике, и только теперь извлекли на свет божий. Можно предположить, что сэр Артур, неравнодушный к их кузине Беатрис и желавший на ней жениться, объявил, что подарит ей семейную драгоценность, Гарольд же (он и сам был влюблен в Беатрис и не менее брата надеялся на взаимность) стал возражать, разгорелась ссора. Как бы то ни было, в доме слышали, как они громко спорили, неожиданно Гарольд позвал на помощь, прибежавшие домочадцы увидели, что его брат лежит на спине бездыханный, с явственными следами насилия на шее. Рассказ Гарольда сводился к тому, что сэр Артур внезапно откинулся на спинку кресла и стал задыхаться, словно его хватил удар. С другой стороны, выдвигались аргументы, что крепкие молодые люди не мрут на каждом шагу от внезапного припадка, что на трупе заметны следы удушения, что между братьями произошла размолвка (этого не отрицал и Гарольд), что они были соперниками в любви (само по себе достаточный повод для ненависти и ссоры) и — более того — что Гарольд, как претендент на наследство, был заинтересован в смерти брата. Опять же, бриллиант исчез. Если бы смерть была естественной, драгоценность никуда бы не делась, но она была главным поводом к ссоре, а потому убийца решил уничтожить улику, выбросив ее, по всей вероятности, в озеро. Словом, все ополчились на оставшегося в живых брата, добавились и политические мотивы, в наше время едва ли понятные; кое-кто из фаворитов короля рассчитывал, устранив высокопоставленного соперника, продвинуться по служебной лестнице в гвардии и сумел повлиять на монарха не в пользу подозреваемого. В общем, после многих перипетий и продолжительного судебного процесса Гарольд был признан виновным и казнен.<br />— Теперь, — сказал я Лилиан, — для меня прояснилось многое, чего я не понимал. Красная линия на шее нижнего духа, боль в груди у духа верхнего (не иначе как от давления извне) — все эти обстоятельства складываются в единую историю и как нельзя лучше совпадают с судебным отчетом. Только — вот что на первый взгляд кажется странным — убитый как будто не помнит, что был убит, а убийца не помнит, что был казнен.<br />— В самом деле странно. Ну да не ждать же от духов большого ума!<br />— Это странно на первый взгляд, но стоит поразмыслить, и все встает на места. Претерпев насилие, мы часто впоследствии ничего не помним. Возьмем человека, который упал с высоты или получил удар дубинкой и потерял сознание; очнувшись, он понимает только, что с ним что-то случилось, но самого падения или удара не помнит. Почему же должно быть иначе, когда пострадавший умер? Рассмотрим обстоятельства в этом свете, и мы увидим: молодой баронет пробуждается в могиле, смутно помня о том, что на него как будто напали, о самом же убийстве даже не догадывается. Точно так же младший брат пробуждается и думает, что он живой; память о законном наказании стерлась, помнится только, что его обвиняли в насильственном преступлении, каком — неизвестно, однако он обижен и не находит себе покоя.<br />— В самом деле, это очень правдоподобно, — согласилась Лилиан. — Но если он все же невиновен?<br />— В это трудно поверить, слишком много фактов говорит против. Такое неразумное предположение могло прийти в голову женщине, которой хочется смыть пятно с фамильного герба.<br />— Тьфу на фамильный герб, — отозвалась Лилиан, изображая вытянутыми губками «тьфу». При этом она была так хороша, что я, по-прежнему поддерживая ее за талию, всерьез задумался, а не воспользоваться ли случаем, чтобы сделать предложение. Оно ведь само собой разумелось, и каждый, в том числе и сама Лилиан, со дня на день его ожидал; дело внутрисемейное, предвидели его давно, обсуждали неоднократно, так чего же медлить, почему не открыть свое сердце?<br />— Думаю, Лилиан, — начал я, — сейчас самое время поговорить о нашем будущем.<br />— Хорошо, Джеффри.<br />На ее щеках выступил румянец; она догадывалась, что будет дальше: последует любовное признание, составленное в самых нежных выражениях. Но что касается нежных выражений, то по крайней мере в этом я, помня недавние провинности Лилиан, решил ее разочаровать.<br />— Нет, — сказал я, — Гарольд не мог быть осужден безвинно, в это невозможно поверить. Так что, Лилиан, видишь сама: ваша семейная репутация изрядно подпорчена. Тем не менее я, к несчастью, очень сильно к тебе расположен, а потому предлагаю руку и сердце. Надеюсь, этим я не нанесу себе слишком большой урон.<br />— Ты очень-очень добр, Джеффри, — отвечала Лилиан. — Я бесконечно благодарна тебе за такую честь. Мне кажется, каждой семье рано или поздно случается пережить какой-нибудь позор вроде смертной казни. У нас он уже позади, и я расцениваю это как величайшее везенье. А вот по вашей линии позор еще ожидается, и, судя по всему, выпадет он настоящему ее поколению. Я рада принять твое предложение — хотя бы для того, чтобы иметь законное право быть рядом и поддерживать тебя во время предстоящего испытания.<br />Так совершилась наша с Лилиан помолвка.<br />Глава V<br />Предполагалось, что венчание состоится не сразу. Дядя Рутвен придерживался старомодных понятий относительно брака; прежде всего он считал, что молодой человек не имеет права жениться, пока не приобретет профессию, ибо фамильное состояние — вещь слишком ненадежная и семья не должна зависеть от превратностей судьбы. Таким образом, было решено подождать моего успешного дебюта в суде.<br />Он состоялся в ближайшем октябре. Мне была доверена роль третьего адвоката в процессе «Ученик благотворительной школы против церковного старосты», угроза физическим насилием. Церковный староста отодрал ученику уши за игру в шарики на надгробии, но, к несчастью, настиг его уже за чертой кладбища. Это позволило вести речь о превышении власти и предъявить иск. Тяжба тянулась без малого пять лет, пора было переходить к судебному разбирательству. В качестве свидетелей вызвали директора школы, викария, добрую половину прихожан и троих звонарей — все они явились. Дополнительно требовалось свидетельство игрушечного мастера, который продал ученику шарики, однако получилось так, что вызов застал его в Шотландии, на смертном одре. Были назначены лица, уполномоченные отобрать у него показания. Игрушечный мастер лежал в бреду, сознание возвращалось к нему не более чем на полчаса в день, и он хотел воспользоваться этим промежутком, чтобы составить завещание. Однако судебные порученцы упорно не давали ему это сделать, требуя показаний; они сбивали мастера с толку, и он вновь начинал бредить. Процесс, разумеется, требовалось отсрочить, пока требуемое свидетельство не будет получено.<br />Случилось так, что старший адвокат отсутствовал и обязанность просить отсрочки легла на меня; немного опасаясь за свой голос, я все же справился с заданием. Судья сказал, что при согласии противной стороны никаких возражений не предвидится, противная сторона подтвердила свое согласие, отсрочка была дана. После этого я написал сэру Рутвену, что мой дебют в суде состоялся. Сэр Рутвен тут же откликнулся, интересуясь, появится ли в «Таймс» репортаж о моей речи. Я ответил, что этого не ожидаю, поскольку газеты, в ущерб другим важным новостям, посвящают главное внимание конфликту в Черногории.[104 - …конфликту в Черногории. — Очевидно, здесь подразумевается обострение политической ситуации на Балканах, связанное с борьбой южнославянских народов против османского ига. Кульминацией т. н. «Восточного кризиса» середины 1870-х гг. стала русско-турецкая война (1877–1878).] Дядя Рутвен ответил, что в целом удовлетворен, даже если «Таймс» обо мне промолчит, и что теперь, когда я способен содержать семью вне зависимости от унаследованного состояния, свадьба может быть назначена сразу после Рождества. Мне было предложено приехать в рождественский сочельник, мы уютно пообедаем в тесном кругу, пока не начнут съезжаться приглашенные гости.<br />Соответственно, я появился в Грантли-Грейндже днем двадцать четвертого и поднялся в свою комнату в сопровождении Биджерза, который не только осветил мне дорогу, но и помог распаковать багаж. При этом он с непринужденностью, свойственной старым слугам, пустился судить и рядить о последних событиях.<br />— Только что доставили корзину с превосходным большим лососем, мастер Джеффри, но это на завтра. Вы его оцените, когда увидите; сэр Рутвен им очень гордится. Духи с вашего прошлого приезда не показывались, — может, и вовсе ушли навсегда. Поговаривают, на следующей неделе на бракосочетание явится сам граф Килдар, но явится или не явится, а серебряный кувшин уже прислал. Может, всех духов в конце концов заперли на замок там, где их место. Элинор, тетушка мисс Лилиан, между прочим, заткнула за пояс графа Килдара. Она, говорят, прибыть не сможет, но видели бы вы, мистер Джеффри, какие она прислала серьги с бриллиантами — в ломбардский орех величиной! Что до сегодняшнего винограда, боюсь, он кое-где тронут плесенью, зато устрицы…<br />— Хорошо-хорошо… спасибо, Биджерз. — Поток слов меня утомил, и Биджерз, поняв намек, сделал вид, что снимает пылинку с моего венчального фрака, и потихоньку выскользнул за порог. На самом деле я не столько устал, сколько хотел поразмыслить в одиночестве. Что-то в замечании Биджерза пробудило во мне ассоциации, но настолько смутные и неуловимые, что никаких путных выводов из них извлечь не удавалось. Бриллианты размером с ломбардский орех… бриллианты-орехи, орехи-бриллианты — эти слова связались у меня в голове в мелодию, но что из них следует? Как я ни напрягал мозг, фрагменты не укладывались в определенную картину. Ночью продолжалось то же самое: те же слова, те же звуки, та же мелодия, похожая на перестук колес поезда. Среди ночи я проснулся: меня вдруг осенило, но решение загадки показалось столь диким и невероятным, что я сразу его отбросил. Даже тогда, в полусне, в час, когда буйные фантазии мешаются со столь же фантастическими снами, я счел эту идею сумасбродной и достойной осмеяния; вновь погружаясь в сон, я думал, что окончательно с нею расстался. Но вот я пробудился, в окне ярко светило солнце, а в памяти воскресла все та же чудна&#769;я мысль. Странное дело: мыслил я уже по-дневному спокойно и здраво, наплыва буйных фантазий можно было не опасаться, а ночная идея, причудливая и призрачная, как прежде, вызывала уже не смех, а желание серьезно и тщательно ее обдумать. В конце концов, ничто не мешало проверить ее экспериментально, хотя действовать следовало втайне и осторожно, дабы не навлечь на себя насмешки, если затея провалится.<br />Одевшись, я на цыпочках прокрался вниз. Утро только начиналось, внизу все было тихо, только одна из горничных смахивала с мебели пыль. Поскольку все давно привыкли к моим ранним прогулкам, она лишь на миг скользнула по мне взглядом и снова взялась за дело. Через окно-дверь я вышел на голую и блеклую зимнюю лужайку. Садовник заново укутывал растения соломой, но и он лишь притронулся к шляпе и ничего не сказал. По гравиевой дорожке я обогнул террасу и достиг задворков дома, а оттуда свернул к сосновой роще поблизости.<br />Посреди нее располагался семейный склеп Грантли. Вид его нисколько не омрачал настроения; это была кирпичная постройка нескольких футов в высоту, с некоторой претензией на архитектурную гармонию. Со склепом не было связано ни суеверий, ни сентиментальных воспоминаний. Собственно, на тот день там покоилось не более полутора десятков представителей семейства. Склеп был сооружен четыре века назад, и рассчитывали его приблизительно на сотню покойников, но во времена мятежа в поместье побывали солдаты Кромвеля; им не хватало пуль, и они повыбрасывали мертвых Грантли за порог, чтобы пустить в переплавку свинцовые гробы. После этого здесь нашли приют лишь два-три поколения Грантли; прочих стали хоронить на кладбище у деревенской церкви. Лет десять назад склеп понадобилось открыть, чтобы установить дату смерти одного из усопших, необходимую как доказательство в суде. Дверь, которой давно не пользовались, заупрямилась, в конце концов пришлось сломать замок. Разумеется, запоры собирались восстановить, но — опять же разумеется — не восстановили: как всякое не особенно спешное дело, его откладывали со дня на день, а потом оно выветрилось из памяти. Незапертая дверь немного отошла, хотя ее никто больше не трогал, садовники стали прислонять к ней инструменты, потом открыли шире, чтобы прятать инструменты от дождя, и так, шаг за шагом, полупустой склеп превратился в сарай для садового инвентаря. Здание обросло виноградом, у цоколя скопились папоротники, посторонний принял бы его за обветшавший ледник.<br />Я толкнул дверь еще немного и заглянул внутрь. Солнце стояло низко, за деревьями, и прямые лучи сюда не проникали, но света хватало, чтобы разглядеть у самого входа груду грабель и мотыг, а также, чуть дальше, ряд ниш, предназначенных для гробов, но с давних времен пустующих. Внутри я установил, что ниши идут двойными рядами, теряясь во мраке. Я раскурил поярче сигару и, зажигая свечу за свечой, двинулся на разведку. В дальнем конце я обнаружил несколько ниш с гробами, которые находились на разных стадиях разрушения. Темная тканевая обивка истлела, кусочки ее валялись тут же и на каменном полу. Внешние деревянные вместилища кое-где уцелели, а кое-где распались на щепки. На нижнем краю некоторых ниш виднелись медные таблички с именами и датами, но они сохранились не все. В одной из ниш помещался источенный червями гроб грубой работы, но ни имени, ни даты, ни даже следа таблички не нашлось. Я не мог не предположить, что здесь покоится несчастный Гарольд Грантли; ему по праву было предоставлено место в фамильном склепе, однако кто-то из милосердных побуждений распорядился не указывать имени, дабы злосчастная судьба покойного канула в Лету. Все более надеясь на то, что поиски достигнут цели, я зашагал дальше. Поминутно меняя свечи, внимательно читал имя за именем; чтобы разобрать под грязью старинные буквы, приходилось протирать таблички носовым платком. Гробов оставалось все меньше, надежда постепенно уступала место разочарованию. Но это продолжалось недолго; вскоре я с несказанной радостью прочел на одной из табличек: «Артур Грантли, опоч. 25 дек. 1663 в возр. 22».<br />Так вот он — тот, кого я искал. Я стал внимательно разглядывать все, что уцелело. Побитый молью, изгрызенный крысами покров, вставленные один в другой гробы, вот и все. На миг я забеспокоился и огляделся: что, если рядом возникнет веселое юное привидение в пурпурном бархате и кружевах — на поясе качается рапира, и грозно спросит, с какой стати я его беспокою, но вокруг было тихо. Я пребывал наедине с собственными мыслями и намерениями, никто не собирался препятствовать мне или задавать вопросы.<br />Я боялся, что придется просить кого-нибудь о помощи, но зря. Все как нельзя лучше способствовало моему замыслу. Внешнее хранилище, покоробленное, источенное червями, сгнило окончательно, его можно было бы разбить на части одним ударом; свинцовый средний гроб был разъеден ржавчиной, швы распаялись и разошлись, и мне не понадобилось особых усилий, чтобы отогнуть конец крышки; внутренний гроб из красного дерева прогнил не меньше внешнего и подался так же легко. В считаные мгновения крышки всех трех гробов были вскрыты, туда можно было запросто просунуть руку.<br />Ненадолго я заколебался. Что, если, как иногда случается, останки не подверглись тлению и моя ладонь наткнется на твердую плоть? Справившись со страхом, я потихоньку протиснул руку внутрь — она не встретила сопротивления. Лишь тонкий слой праха на дне, едва ли достаточный, чтобы пальцем начертать на нем имя. Это было все, что осталось от веселого молодого кавалера, двенадцатого баронета Грантли. Я начал неспешно шарить по дну, перебирая прах, пока, ближе к дальнему концу, не наткнулся на небольшой твердый предмет. Сердце екнуло от волнения. Что это? То, на что я надеялся, или уцелевший фрагмент кости? Дрожа с головы до ног, я зажал предмет большим и указательным пальцем и кинулся к двери склепа. В полусумраке у приоткрытой двери моя уверенность окрепла, а при ясном дневном свете, подставив находку под золотые солнечные лучи, я расстался с последними сомнениями: мне в руки попал давно потерянный ланкастерский бриллиант.<br />Глава VI<br />Вернувшись в дом, я промолчал о своем приключении. Мне казалось, время еще не приспело, лучше подождать до вечера. Язык не поворачивался при ослепительном свете утра повествовать о тайнах мрака, вечных снов и вскрытых гробниц. Пока сумерки не внушат слушателям соответствующего настроения, кто поверит моему рассказу?<br />Более того: что, если днем явится дух, разгневанный моим вторжением в гробницу, потребует бриллиант назад и, быть может, я испугаюсь его чудовищных угроз и отдам свою находку? Обычное время явления духов близилось, их можно было ждать с минуты на минуту. Дядя Рутвен уже сидел в библиотеке, поджидая своего визитера. Он был как раз настроен не особенно дружелюбно по отношению к духам и громко объявил, что не намерен, как прежде, церемониться; миролюбию его пришел конец, и больше он их в доме не потерпит. А уж в эти дни особенно — сказал он; в доме готовится праздник, есть чем заняться и без них. И вот он, настороженный, уселся в большое кресло и, держа под рукой самый тяжелый том Британской энциклопедии, приготовился сокрушить духа при первых признаках его появления, прежде чем тот промолвит хотя бы одно слово.<br />Но к удивлению всех домочадцев и к сугубому разочарованию сэра Рутвена (он ведь приготовился действовать и не готов был смириться с тем, что зря потерял время), духи не появились: ни наверху, ни внизу. Ровнехонько в двенадцать, как никогда весело, забили колокола; многоголосый перезвон поражал необычной четкостью и быстротой; но дядю никто не тревожил, и Британская энциклопедия лежала рядом невостребованная. Наконец день стал клониться к вечеру, прозвучал гонг к обеду и мы направились в столовую.<br />На следующий день мы уже должны были обедать в большой компании; утром, после Рождества в тесном кругу, ожидались первые гости, которые нарушат наше уединение, и тогда уже не придется жаловаться на скуку. Но сегодняшний день сэр Рутвен желал провести без посторонних. Нас было мало, однако все помнили про Рождество и желали достойно его отпраздновать. Куда ни посмотри, комнату украшали остролист и омела. В дальнем конце камина уютно лежало большое рождественское полено, вокруг него весело трещали сучья поменьше, и оно старалось от них не отставать, но не всегда успешно — при его-то размерах. Пока оно с достоинством тлело, вокруг творились буйные игры, сопровождаемые громким треском и шипеньем. В трубу уплывали кольца красиво подцвеченного дыма, пламя вспыхивало языками, освещая все дальние углы и бросая красные отсветы на старые поблекшие портреты; даже древний, весь в трещинах, Рембрандт, на котором никто ничего не мог различить, заиграл яркими солнечными искрами.<br />Стол был накрыт только для нас троих, но в честь праздника так торжественно, как на два десятка пирующих. В центре водрузили, сняв чехол из зеленого сукна, высокий ветвистый канделябр, которым пользовались лишь в особых случаях. Из мест длительной ссылки вернули антикварное серебро (сэр Рутвен успел уже забыть о его существовании), и оно, как в прежние века, приятно замерцало в неярком свете канделябра. В расставленных там и сям вазочках неназойливо благоухали цветы. В нужное время из кухни должны были принести голову кабана, чтобы мы любовались, вкушали и делали вид, что ничего лучше в жизни не пробовали. Рождественский пудинг, шепнул мне Биджерз, удался как никогда за многие годы. Вокруг царили уют, гармония и веселье; все располагало к тому, чтобы поведать мою историю.<br />Возможно, не без некоторой театральности я извлек на свет ланкастерский бриллиант и положил на ладонь Лилиан. Я сказал, что не могу придумать лучшего подарка на Рождество, чем вернуть ей ценную и древнюю фамильную реликвию. В самых общих чертах я коснулся того, как реликвия была добыта, зато подробней описал ход мыслей, который привел к догадке, где она спрятана. Я объяснил, что находка позволяет по-новому взглянуть на материалы в «Государственных процессах»; она доказывает, что младший брат не виновен ни в каком убийстве: в пылу ссоры старший брат случайно проглотил бриллиант, приняв его за один из орехов из горки у тарелки (они были той же величины); этим убедительно объясняются и пятна на шее покойного, и исчезновение бриллианта, и — вероятней всего — докучный комок в груди духа, одетого в пурпурный бархат.<br />— Да-да, это именно так, — прервал меня негромкий голос.<br />Мы подняли глаза: у дальнего конца стола стояли оба призрака. Еще больше, чем прежде, меня поразило их сходство: различался только цвет платья. Одинаковые лица, красивые и обаятельные, одинаковые любезные манеры. Все сердечные раны явно были залечены, призраки сплетали руки в ласковом братском объятии.<br />— Мы все слышали, — продолжил дух в красном, — и получили объяснения, до которых сами не смогли додуматься. Оба мы с братом Артуром теперь знаем, что мы мертвы, а посему не вправе впредь посещать кров, более нам не принадлежащий. Мне известно, что меня повесили, но, поскольку я был невиновен, подробности меня не занимают. В любом случае я должен уже давно покоиться в могиле. Моя семья уверилась в моей невиновности, братец Артур, как мне известно, несмотря на давешнюю перепалку, по-прежнему меня любит, так что мне до мнения посторонних?<br />— А я, — подхватил призрак в пурпурном, — просто не знаю, как вас благодарить за свое избавление. Ночами я лежал — теперь мне это понятно — в могиле и не мог заснуть из-за странного комка в груди. Но нынче утром, около восьми, меня внезапно отпустило; это было такое блаженство, что я проспал — впервые за долгие годы пропустил колокольный звон и не нанес в назначенный час своего обычного рождественского визита. Но это всего лишь блаженство телесное, несравнимое с блаженством душевным: я ведь узнал, что братец Гарольд на самом деле не причинил мне никакого вреда. Думаю, если бы мы пришли к согласию по единственному поводу, который нас разделяет, то есть по поводу нашей общей привязанности к кузине Беатрис, мы бы…<br />— Пожалуй, тут я легко мог бы вас успокоить, — вмешался дядя Рутвен. — Если вы уделите мне минутку внимания, я покажу вам верный оригиналу портрет вашей кузины Беатрис в позднейшие годы.<br />Подняв со стола канделябр, он направил свет на одну из картин, висевших на стене. На портрет кузины Беатрис в зрелые лета. Картина была в трещинах, темная и ветхая, но лицо по странной случайности сохранилось хорошо. Это было лицо, давно утратившее свежесть и миловидность юности, но не приобретшее взамен достоинства — украшения зрелых лет. Густо загримированное и напудренное лицо ветреницы, без малейших следов приятности или доброты; сам сэр Годфри Неллер,[105 - Сэр Годфри Неллер (1646–1723), художник-портретист, немец по происхождению, переехавший в 1676 г. в Лондон и ставший со временем придворным живописцем Вильгельма III и затем Георга I.] при всем своем искусстве, не смог, не жертвуя схожестью, украсить его хотя бы искрой благородства или убрать мерзкое тщеславие, что проглядывало в каждой черте.<br />— Портрет вашей кузины Беатрис на пятидесятом году жизни, — пояснил дядя Рутвен. — Замуж она не вышла, при дворе отличилась своим умением жульничать в карты.<br />Юноши-призраки внимательно всмотрелись в картину. Мне показалось, что их братское объятие сделалось еще теснее. Наконец они, удовлетворенные, отвернулись.<br />— Не думаю, что у нас когда-либо повторятся ссоры из-за кузины Беатрис, хоть мы и забываем иногда, что больше не живы. — По лицу старшего брата пробежала обаятельная улыбка. — А теперь, когда все разногласия так благополучно улажены, нам остается только проститься. Сон брата Гарольда не будет отныне тревожить мысль, что я к нему несправедлив, моему сну не станет мешать комок в груди, — вероятнее всего, мы не пробудимся больше, чтобы вам докучать.<br />— Погодите, — вскричал дядя Рутвен. Искренне тронутый, он забыл и думать о Британской энциклопедии. — Куда же вы так скоро? Не хотите ли с нами пообедать?<br />Духи тем временем уже начали исчезать: как раньше, граница невидимости побежала от ног выше и добралась уже до середины туловища. Тут она нерешительно дрогнула и двинулась вниз; призраки снова показались полностью. Словно бы подержались в раздумье за ручку двери и вернулись.<br />— И еще, — продолжил дядя. — Я должен извиниться за прежние грубые поступки по отношению к одному из вас.<br />— Все уже забыто. — Призрак в красном отвесил поклон. — Что скажешь, братец Артур, можем мы немного задержаться?<br />— Разве что минуту-другую, братец Гарольд, хотя бы для того, чтобы искупить невежливость по отношению к молодому джентльмену, которую я позволил себе не далее как в прошлом году.<br />Призраки сели за стол, и обед начался. Приятно было наблюдать их старомодную любезность: галантные наклоны головы при каждом слове, адресованном Лилиан, ловкость, с какой они, не желая привлекать к себе излишнее внимание, делали вид, будто едят и пьют. Не обладая телесностью, они на самом деле не могли ни есть, ни пить, но все время подносили ко рту полные бокалы и вилки с кушаньями и, не притронувшись, возвращали обратно. Одно удовольствие было слушать их разговор: приправленный кое-где, по моде прошлых времен, богохульством, он тем не менее поражал живостью, остроумием, искрометным весельем. Вначале, конечно, беседой завладел дядя Рутвен с очерком позднейшей семейной истории, но далее слово перешло к духам, которые полчаса премило развлекали нас неизвестными дотоле историйками про двор Веселого Короля. Естественно, я забыл о современности и обратился мыслями к романтическому прошлому; воображение неудержимо увлекло меня в старые добрые времена Стюартов. Прозаический девятнадцатый век остался за спиной, я вмешался в веселую беззаботную толпу — король и придворные вовсю вознаграждали себя за лишения, которые претерпели в мрачный период Республики. Вокруг меня теснились, превращая прошлое в реальность, а настоящее — в изменчивый миф, Гамильтон и Нелли Гвин,[106 - Антуан Гамильтон (1646–1720) — французский аристократ при дворе Карла II. Автор воспоминаний о жизни Англии второй половины XVII в. Его «Мемуары графа де Грамона» (1713), выразительно рисующие нравы английской знати во время Реставрации Стюартов, были переведены на английский язык (Гамильтон писал по-французски).Нелли Гвин. — Элинор (Нелли) Гвин (1650–1687) — актриса, фаворитка Карла II, имевшая от него двоих детей.] де Грамон и Барбара Вильерс, Франсес Стюарт,[107 - Де Грамон. — Здесь, вероятнее всего, имеется в виду граф Филибер де Грамон (1621–1707), французский аристократ, в 1662 г. высланный из Парижа за любовную связь с фавориткой Людовика XIV. Провел два года в Лондоне, играя заметную роль при дворе Карла II, и женился на знаменитой красавице Элизабет Гамильтон, брат которой — Антуан Гамильтон — написал «Мемуары графа де Грамона», якобы продиктованные ему самим графом. Однако в названную эпоху известен был и французский пират Мишель де Граммон (р. ок. 1645), корабль которого бесследно исчез в Карибском море в апреле 1686 г.Барбара Вильерс. — Барбара Вильерс, леди Кастлмейн (в замужестве с 1670 г. — герцогиня Кливлендская; 1641–1709) — придворная дама, любовница Карла II.Франсес Стюарт. — Франсес Тереза Стюарт (в замужестве с 1667 г. — герцогиня Ричмонд и Леннокс; 1648–1702) — фрейлина при дворе Карла II, славившаяся своей красотой. Отвергла любовные притязания короля, который, по свидетельствам современников, в отчаянии подумывал о разводе, чтобы жениться на ней.] те и другие ославленные мертвецы, поступки которых не заслуживают одобрения, но имена, овеянные романтикой, живут в истории и все еще притягивают наше любопытство. Под влиянием минуты даже портрет старой бедной шулерши Беатрис Грантли облекся как будто прежним очарованием юности; в бликах свечей и рождественского полена на нем проступили не заметные прежде следы красоты, и в целом оно вернуло себе ту миловидность, которой прельстился в свое время, когда она случайно явилась при дворе, король Карл, — впрочем, вскоре он забыл о мимолетном флирте, вернувшись к более устойчивым привязанностям.<br />— Вот уж поистине веселый двор; грустно вспоминать о нем, зная, что никогда там больше не окажешься, — заключил призрак в пурпуре. — И как бы украсила его собой моя прекрасная юная родственница, — добавил он, кланяясь Лилиан, — даже кузина Беатрис с ней бы не сравнилась. И я уверен: не в пример ей, с годами ваш облик не утратит привлекательности и благородства. А чтобы оправдать мое предсказание, будьте осторожны, не повторяйте моей ошибки.<br />Призрак многозначительно указал на ланкастерский бриллиант, который, по странному совпадению, лежал как раз подле тарелки Лилиан в горке ломбардских орехов.<br />— Однако не сомневаюсь, — добавил он в куртуазной манере своего века, — эти нежные губки ни на какие промахи не способны. А бриллиант, дополненный парным, пусть лучше послужит украшением для прелестных ушек.<br />— Парным, вы сказали? — удивился я, задавая себе вопрос, не проглотил ли юноша-призрак два бриллианта и не слишком ли поспешно я закончил поиск.<br />— Да, парным. Неужели не знаете? В самом деле? Было ведь два больших бриллианта, ланкастерский и йоркский. Благодаря союзу отпрысков этих двух враждебных партий они достались оба одному семейству, а потом, опять же через брак, перешли к Грантли. Во времена Кромвеля бриллианты, чтобы их не конфисковали, были спрятаны в разных местах, местоположение тайников для большей надежности нигде не записывали, а передавали из уст в уста. Во времена Реставрации секрет был известен мне одному. Перед смертью я, как вам хорошо известно, успел извлечь на свет божий ланкастерский бриллиант. Йоркский все еще находится в тайнике. Разрешите нам с братом преподнести его вам как наш совместный рождественский подарок. Вы найдете его в металлической шкатулочке рядом с…<br />И тут как раз за окном подал голос захудалый бентамский петушок. Это была жалкая, лысая птичка, с висящим крылом и кривым пальцем; из-за этих, а может и других, незаметных нам дефектов он был постоянно гоним из общества насельников птичьего двора. Его норовили клюнуть даже курицы. Его голос, тонкий и писклявый, походил на свист неумелого школьника. И произошло это не в полночь и не на заре, а в семь часов вечера. С чего бы, казалось, уважающему себя духу повиноваться столь жалкому крику столь жалкой птицы в столь ранний час? Но, видимо, существует такое непреложное правило для всех законопослушных привидений; или, быть может, слишком это затруднительно — делить на разряды различные образчики петушиного пения. Так или иначе, при первом же хриплом писке призрак замолк и вопросительно взглянул на своего брата; тот кивнул, и оба медленно растворились в воздухе.<br />— Какие же они смешные, эти духи! — проговорила Лилиан. Но мне подумалось, что, глядя на ланкастерский бриллиант и прикидывая, как бы выглядели на ней оба рождественских подарка, она горько пожалела о том, что петушишка не затеял свой концерт хотя бы минутой позднее.<br /></span><br />(Leonard Kip, 1826–1906)</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Wed, 05 Aug 2020 19:27:22 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=399#p399 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=397#p397 <p><span style="color: red">Задолго до конца осени, когда вязы в нашем парке еще стояли под густым покровом коричневой листвы, мой брат обручился с Бертой, и стало ясно, что свадьба состоится ранней весной. С того незабываемого момента на мосту в Праге я чувствовал уверенность, что однажды Берта станет моей женой, но мучительно цепенел от прирожденной застенчивости и робости, и все заранее придуманные слова признания замирали у меня на губах. Прежнее противоречивое чувство владело мной: страстное желание получить из уст Берты подтверждение любви и страх услышать презрительные слова отказа, подобные разъедающей душу кислоте. Что значила для меня неизбежность отдаленного будущего? Я трепетал под сегодняшними взглядами возлюбленной, искал сегодняшней радости и холодел от сегодняшнего страха. Так текли дни. Я присутствовал на помолвке Берты и слушал разговоры о предстоявшей свадьбе, воспринимая все это как кошмарный сон; я знал, что он кончится, но не мог вырваться из его душного плена.<br />В отсутствие Берты — а она проводила со мной очень много времени, как и прежде осуществляя свою шутливую опеку, которая не вызывала никакой ревности брата, — я целыми днями гулял, катался верхом до самого захода солнца, а вечерами закрывался в своей комнате, полной непрочитанных книг. Книги перестали интересовать меня. Застенчивость моя развилась до той степени, когда наша внутренняя жизнь превращается в драму и настойчиво занимает все наше воображение и мы начинаем рыдать не столько от действительных душевных мук, сколько от одной лишь мысли о них. Мой печальный жребий вызывал у меня острое чувство жалости к себе: печальный жребий существа, от природы в высшей степени предрасположенного к страданию и лишенного тех фибров души, которые способны реагировать на радость. Для подобных людей мысль о будущем несчастье отравляет всю радость настоящего момента, и мысль о будущем счастье не в силах прогнать тоску и страх, испытываемые сейчас. В молчании проходил я через эту стадию страданий, на которой истинный поэт испытывает восхитительные муки творчества и превращает свои печали в возвышенные образы.<br />Окружающие совершенно оставили меня в покое, не протестуя против моего мечтательного и бесцельного существования. Я знал мнение отца о себе: этот парень никогда ни в чем не преуспеет в жизни. Пусть живет себе потихоньку на доходы с причитающегося ему капитала. Не стоит беспокоиться о его карьере.<br />Однажды погожим утром в начале сентября я стоял у галереи дома, лениво поглаживая Цезаря, старого полуслепого ньюфаундленда, единственную собаку, которая когда-либо питала ко мне привязанность, — ибо даже собаки избегали меня и ласкались к более счастливым людям. В это время грум подвел к дому коня, на котором брат собирался ехать на охоту, и сам Альфред появился в дверях — румяный, широкоплечий и самодовольный; упоенный собственным великодушием, не позволявшим ему относиться свысока к окружающим, несмотря на его несомненное превосходство над всеми.<br />— Лэтимер, дружище! — сказал он сочувственным и сердечным тоном. — Как жаль, что ты изредка не охотишься с собаками. Охота — лучшее в мире средство от плохого настроения!<br />«Плохое настроение, — ожесточенно подумал я, глядя вслед отъезжавшему брату. — Этими словами грубые и ограниченные люди вроде тебя определяют состояние души, о котором ты можешь знать не больше, чем твоя лошадь. Именно таким, как ты, достаются все блага этого мира: неприкрытая тупость и жизнерадостный эгоизм, благодушное тщеславие — вот подлинные ключи к счастью».<br />Тут у меня мелькнула мысль, что мой эгоизм даже глубже, — только это эгоизм страдальца, а не довольного собой человека. Но затем моему раздраженному сознанию вновь представилась самоуспокоенная душа Альфреда, свободная от всех сомнений и страхов, неудовлетворенных страстей и утонченных мук чувствительности, которые составляли самую суть моей жизни, — и я вновь потерял способность понимать брата. Этот человек не нуждался ни в жалости, ни в любви. Подобные тонкие чувства остались бы для него незаметными, словно нежные прикосновения легкого белого тумана для холодной скалы. Ему будущее не сулило никаких несчастий: если он и не женится на Берте, то только потому, что найдет более выгодную партию.<br />Особняк Филморов находился в полумиле от наших ворот, и всякий раз, когда брат уезжал в каком-нибудь другом направлении, я шел туда в надежде застать Берту дома. Позже днем я отправился туда. Вопреки обыкновению, девушка оказалась дома одна, и мы вместе пошли в сад (как правило, она предпочитала прохаживаться по аккуратно посыпанным гравием аллеям). Помню, Берта казалась мне тогда прекрасной сильфидой: низкое ноябрьское солнце золотило ее белокурые волосы, и она легко и быстро шагала рядом, как всегда поддразнивая меня добродушной болтовней, которой я внимал обычно с любовью и грустью, — ведь только таким образом проявлялась таинственная сущность ее души. Возможно, в тот день чувство грусти преобладало во мне, ибо я еще не вполне пришел в себя после приступа ревности и ненависти, вызванного покровительственным обращением брата со мной. Внезапно я прервал девушку и ошеломил, спросив почти яростно:<br />— Берта, как вы можете любить Альфреда?<br />Несколько мгновений она удивленно смотрела на меня, потом вновь беззаботно улыбнулась и насмешливо ответила:<br />— С чего вы взяли, что я его люблю?<br />— Как вы можете задавать такие вопросы, Берта?<br />— Что? Неужели наш многомудрый полагает, что я должна любить человека, за которого собираюсь выйти замуж? Но ведь это самая ужасная вещь на свете. Я буду постоянно ссориться с ним, ревновать его. В нашем доме воцарится атмосфера грубости и неучтивости. Легкое тихое презрение весьма способствует утонченности отношений.<br />— Берта, вы не можете так думать на самом деле! Что за удовольствие пытаться обмануть меня, измышляя такие циничные ответы?<br />— Мне никогда не приходится ничего измышлять, мой маленький Тассо.[84 - Торквато Тассо (1544–1595) — итальянский поэт, более всего известный как автор эпической поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1580). Страдал приступами умопомешательства. В прозвище «Тассо», данном рассказчику его возлюбленной, возможно, скрыта аллюзия на трагедию Торквато Тассо «Король Торрисмондо» (опубл. 1587), действие которой основано на «роковой» кровосмесительной страсти брата к сестре.] (Так она в шутку называла меня.) Самый простой способ обмануть поэта — это сказать ему правду!<br />Она довольно смело испытывала на мне силу своих афоризмов — и на мгновение тень ужасного видения, видения Берты с открытой моему внутреннему взору душой, промелькнула между мной и светлой девушкой, шаловливой сильфидой, чьи чувства оставались для меня чарующей загадкой. Вероятно, я содрогнулся или еще как-нибудь обнаружил мгновенно охвативший меня ужас.<br />— Тассо! — Берта схватила меня за руку и заглянула в мои глаза. — Неужели вы действительно считаете меня такой бессердечной? Что ж, вы и вполовину не тот поэт, каким я вас представляла. Я думала, вы и в самом деле знаете правду обо мне.<br />Тень сомнения, промелькнувшая между нами, растаяла и больше не возвращалась. Девушка, которая держала меня за руку тонкими пальцами и обращала ко мне прелестное личико феи, похоже, наконец-то выдала то, что так долго скрывала, — что она неравнодушна ко мне. Это живое теплое создание опять завладело моими мыслями и чувствами: так ласкает слух вновь услышанное пение сирен, которое было на миг заглушено ревом грозных волн. Я забыл обо всем на свете, кроме своей страсти, и спросил, еле сдерживая подступившие к глазам слезы:<br />— Берта, будете ли вы любить меня, когда мы поженимся? Я не возражаю, если вы будете любить меня только очень короткое время!<br />С выражением крайнего изумления на лице девушка мгновенно выдернула свою руку из моей и отпрянула в сторону — и я осознал свою странную, преступную неосторожность.<br />— Извините меня, — поспешно проговорил я, едва обрел дар речи. — Я не знаю, что такое болтаю.<br />— Ах, вижу, приступ безумия у Тассо миновал, — спокойно произнесла девушка, которая опомнилась быстрей меня. — Ему надо идти домой и успокоиться как следует. И мне пора возвращаться, солнце уже садится.<br />Я отправился домой, кляня себя на чем свет. С моего языка сорвались слова, которые могли вызвать у Берты (если бы она задумалась над ними) сомнение в том, что я нахожусь в здравом уме, — сомнение, страшившее меня больше всего на свете. Кроме того, я стыдился собственной низости, вынудившей меня сказать эти слова невесте брата. Я медленно брел домой и вошел в парк не через главные ворота, а через калитку. Приблизившись к дому, я увидел, как из конюшни выбежал человек и сломя голову бросился через парк. Неужели что-то случилось дома? Нет, вероятно, подобная спешка вызвана каким-нибудь очередным категорическим приказом отца.<br />Тем не менее я безотчетно ускорил шаги и скоро оказался дома. Не буду подробно останавливаться на сцене, которую я застал там. Мой брат был мертв: он упал с лошади и скончался на месте от кровоизлияния в мозг.<br />Я поднялся в комнату, где лежал покойный и сидел окаменевший от горя отец. Со времени нашего возвращения домой я больше, чем когда-либо, избегал отца, ибо полная противоположность наших характеров делала мое проникновение в его внутренний мир источником постоянной печали для меня. Но сейчас, в скорбном молчании став подле него, я почувствовал, что некие новые узы соединили наши души. Мой отец был одним из самых удачливых представителей делового мира: он не знал ни сентиментальных страданий, ни болезней. Самым тяжелым горем для него была смерть первой жены. Однако вскоре он женился на моей матери и через неделю после ее смерти предстал моему наблюдательному детскому взгляду точно таким, как прежде. Но теперь глубокая скорбь объяла его душу — скорбь старости, которая тем тяжелее переживает крушение надежд, чем ограниченнее и суетнее они были. Сын его собирался скоро жениться — возможно, рассчитывал выдвинуть свою кандидатуру на следующих выборах. Существование сына самым лучшим образом оправдывало необходимость ежегодной покупки все новых земель для расширения границ поместья. Ужасно жить на свете, из года в год делая одно и то же и не понимая цели своего существования. Возможно, трагедия разочарованной юности меньше достойна сострадания, нежели трагедия разочарованной старости и погруженности в бренные земные заботы.<br />И, увидев всю опустошенность родительского сердца, я испытал глубокую жалость, которая стала началом моей новой любви к отцу, — и любовь эта росла и усиливалась с течением времени, несмотря на его странную неприязнь ко мне, особенно заметную в первые месяц-два со смерти брата. Когда бы мою душу не смягчило сострадание — первое в моей жизни глубокое сострадание к близкому, — я страшно мучился бы от сознания, что отец передал мне состояние Альфреда с горьким смирением человека, обреченного судьбой на необходимость заботиться обо мне как о существе важном и значительном. Против своей воли он начал рассматривать меня как объект внимания и опеки. Любой заброшенный ребенок, занявший освобожденное смертью привилегированное место, поймет меня.<br />Однако постепенно мои новые почтительность и послушание (следствие порожденной жалостью терпимости) завоевали любовь отца, и он начал прилагать все силы к тому, чтобы я занял место брата — в той степени, в какой это было возможно для моей более слабой натуры. С течением времени отец стал рассматривать перспективу моей женитьбы на Берте как желанную и даже обдумывал возможность совместного проживания со мной и невесткой, тогда как в отношении старшего сына у него такого намерения не было. Это теплое чувство к отцу сделало тот период моей жизни самым счастливым со времени глубокого детства — те последние месяцы, когда я сохранял еще восхитительную иллюзию своей любви к Берте и жил тоской, сомнениями и надеждой на ее взаимность. После смерти Альфреда в отношении девушки ко мне появились новые напряженность и отчужденность. Я тоже вел себя скованно — отчасти из уважения к памяти брата, отчасти оттого, что не знал, какое впечатление осталось у Берты от моих неожиданных слов. Но дополнительная незримая преграда, воздвигнутая между нами взаимной сдержанностью, служила лишь дальнейшему усилению моей зависимости от Берты: не важно, сколь пусто святилище в храме, когда столь густа завеса, скрывающая его от взора. Некая тайна и неопределенность столь необходимы нашей душе для сохранения надежд, сомнений и страстных порывов, составляющих смысл ее существования, что, даже если завтра будущее целиком откроется нашим глазам, интересы всего человечества сосредоточатся на оставшихся в его распоряжении часах неизвестности. Мы будем трепетно наслаждаться неопределенностью единственного нашего утра и единственного вечера. Мы будем отчаянно хвататься за последнюю возможность раздумий, неожиданных радостей и разочарований и страстно внимать предсказаниям политиков в течение последних двадцати четырех часов, предшествующих всеведению. Представьте состояние человеческого ума, постигшего все тайны будущего, кроме одной, которая должна раскрыться на закате летнего дня, но до той поры может существовать в виде гипотезы, предположения, предмета спора. Искусство, философия, литература и наука слетятся как пчелы на эту тайну, дабы вкусить нектара неизвестности с тем большим упоением, что их радость должна окончиться с заходом солнца. Порывы и движения нашей души приспособлены к идее будущей ненужности не больше, чем биение нашего сердца или сокращения наших мускулов.<br />Берта, стройная белокурая девушка, чьи мысли и эмоции оставались для меня единственной загадкой среди открытых моему внутреннему взору душ других людей, так же пленяла меня, как последний день неведения, как единственная гипотеза, которая останется неподтвержденной до захода солнца. И мои надежда и безнадежность, вера и безверие бурлили и кипели на ограниченном пространстве неизвестности.<br />А Берта заставила меня поверить в свою любовь ко мне. Не оставляя badinage[85 - Насмешливый тон (фр.).] и шутливо-властных манер, девушка исподволь внушила мне пьянящую мысль, что она нуждается во мне и чувствует себя свободно только рядом со мной, покорным ее игривой тирании. Женщинам требуется так мало усилий, чтобы одурачить нас подобным образом! Случайно слетевшее с уст слово, неожиданная пауза, даже вспышка легкого раздражения будут долго еще одурманивать мужчин наподобие гашиша. Из тончайшей паутинки неуловимых знаков и жестов Берта заставила меня сплести фантазию о том, что в глубине души всегда предпочитала меня Альфреду, но из-за свойственных юной девушке неопытности и чувствительности поддалась обманчивому очарованию, которое таила в себе роль избранницы человека, занимавшего столь блестящее положение в обществе, каким обладал мой брат. Она очень тонко высмеивала себя за тщеславие и суетность. Что значило мое ужасное прозрение по сравнению с тем фактом, что я заполучил почти все привилегии брата в сфере личной жизни? Наши сладчайшие иллюзии наполовину сознательны: так завораживает нас некий цветовой эффект, созданный (как нам прекрасно известно!) блестящей мишурой, битым стеклом и пестрым дрянным тряпьем.<br />Мы поженились через восемнадцать месяцев после смерти Альфреда, холодным и ясным апрельским утром, когда при ярком свете солнца просыпался короткий град. И Берта в белом вышитом платье с бледно-зелеными листьями, светловолосая и бледнолицая, казалась духом утра. Отец после смерти Альфреда еще ни разу не выглядел таким счастливым: он был уверен, что женитьба завершит изменение моего характера к лучшему и сделает меня вполне практичным и трезвым человеком, способным занять достойное место в обществе здравомыслящих людей. Ибо отец восхищался деликатностью и проницательностью Берты и полагал, что она будет руководить мной и сумеет наставить на путь истинный: ведь мне был всего двадцать один год, и я страстно любил девушку. Бедный отец! Он жил этой надеждой чуть больше года после нашей свадьбы и еще не вполне отказался от нее, когда неожиданный удар спас старика от полного разочарования.<br />Заключительную часть истории я изложу в общих чертах, не останавливаясь на своих внутренних переживаниях. Хорошо знающие друг друга люди предпочитают разговаривать о событиях, происходящих на внешнем плане бытия, и не распространяются о сокровенных мыслях и чувствах, о которых собеседник может догадаться и сам.<br />Некоторое время после возвращения домой мы жили делая бесконечные визиты, давая великолепные обеды и производя в округе сенсацию новым великолепием нашего выезда, ибо отец приберег сие свидетельство своего возросшего благосостояния до свадьбы сына; и мы давали нашим знакомым прекрасный повод вздыхать за нашими спинами о том, что я выгляжу так жалко в роли новобрачного и богатого наследника. Нервная усталость от подобного образа жизни, неискренность и пошлость окружающих, которые мне приходилось переживать дважды — внешними и внутренними чувствами, свели бы меня с ума, когда бы не некое счастливое оцепенение, рожденное восторгами первой страсти. Ни в чем не знающие отказа богатые новобрачные кружатся изо дня в день в вихре светских развлечений и, в редкие минуты уединения даря друг другу торопливые ласки, готовятся к будущему совместному существованию, как послушник готовится к поступлению в монастырь, — то есть познавая совершенно противоположную сторону жизни.<br />В течение всех этих шумных и беспокойных месяцев внутренний мир Берты оставался закрытым для меня, и я, как и раньше, постигал мысли своей молодой жены лишь через фразы и жесты. Я по-прежнему с интересом и волнением ожидал ее реакции на свои речи и поступки, страстно желал услышать нежное слово из уст любимой и восторженно преувеличивал значение ее улыбок. Но я осознавал постепенно возраставшую отчужденность Берты: иногда она была настолько сильной, что переходила в надменную холодность и вгоняла меня в озноб не хуже града, который просыпался солнечным утром в день нашей свадьбы; иногда же лишь угадывалась за ловкими стараниями жены увильнуть от прогулки или обеда. Это причиняло мне сильную боль — и сердце тоскливо сжималось при мысли, что дни моего счастья близятся к концу. Но я по-прежнему оставался под властью Берты, страстно ловил последние лучи блаженства, которые скоро должны были погаснуть навеки, и надеялся узреть прощальное пламя заката, еще более прекрасное в сгущавшейся тьме.<br />Я помню — как мне не помнить! — время, когда с чувством зависимости и все надежды покинули меня; когда печаль, вызванная во мне неустанно возраставшим отчуждением Берты, превратилась в радость от сознания того, что я тосковал по прошлому, как человек тоскует по последнему приступу боли в ныне парализованных членах. Это произошло вскоре после окончания болезни отца, которая неизбежно отвлекла нас от светской жизни и вынудила к более тесному общению друг с другом, в день его кончины. В тот вечер густая завеса, скрывавшая от меня душу Берты и превращавшая ее в единственную среди всех знакомых людей тайну, в счастливую возможность сомнения и ожидания, наконец упала. Возможно, именно в тот день впервые за все время знакомства с Бертой моя страсть к ней была уничтожена всепоглощающим чувством совершенно иного рода. Я находился у смертного одра отца, видел последний угасающий взгляд его души, с тоской устремленный на растраченное богатство жизни, наблюдал в его глазах последнее слабое сознание любви, внушенное ему нежным пожатием моей руки. Что наши личные страсти перед лицом предсмертной агонии? В присутствии смерти все наши чувства к живым растворяются и отступают, поглощенные осознанием общей человеческой природы и общего предназначения.<br />В таком настроении я вошел в гостиную Берты. Жена сидела, откинувшись на подушки дивана, спиной к двери; огромные пышные кольца волос поднимались над ее тонкой шеей. Помню, закрыв за собой дверь, я вдруг задрожал, словно в ознобе, и смутное сознание собственного одиночества и несчастья внезапно пришло ко мне — смутное и сильное, как предчувствие. Я знаю, как выглядел в тот момент, ибо увидел себя в мыслях Берты, когда она подняла на меня ледяные серые глаза: перед ней стоял жалкий обитатель призрачного мира, видящий сны средь бела дня, дрожащий от легкого ветерка, когда даже листья на деревьях остаются совершенно неподвижными; не знающий радости простых человеческих желаний, но тоскующий по обители лунного света. Мы стояли лицом к лицу и пристально смотрели друг на друга. Миг ужасного прозрения настал для меня — и я увидел, что завеса тьмы скрывала от моих глаз не прекрасный пейзаж, а всего лишь прозаичную голую стену. С этого вечера в течение всех последующих отвратительных лет я видел до мельчайших подробностей крохотное пространство этой души — видел мелкие хитрости и простое отрицание там, где прежде с восторгом предполагал застенчивую впечатлительность и живое остроумие, противостоящее глубоко скрытым чувствам; видел, как легкое невинное тщеславие юной девушки превращается в расчетливое кокетство и эгоизм зрелой интриганки; видел, как отвращение и неприязнь сгущаются в жестокую ненависть, которая находит выход только в стремлении причинить мне боль.<br />Ибо Берта тоже по-своему чувствовала горечь разочарования. Она рассчитывала, что моя безумная страсть к ней превратит меня в безропотного раба, покорного всем ее желаниям. В силу ограниченности ума, свойственной поверхностным, лишенным воображения людям, она не могла понять разницы между чувствительностью и слабостью. Берта намеревалась полностью подчинить меня своей воле, но встретила решительное сопротивление. Теперь мы поменялись ролями. До свадьбы девушка безраздельно владела моим воображением, поскольку я видел в ней загадку и трепетал перед ее таинственным внутренним миром, который сам же и сотворил в своих фантазиях. Но теперь, когда душа Берты открылась моему взору и мне стали очевидны все скрытые побуждения, все мелкие соображения, предварявшие ее слова и мысли, она оказалась совершенно бессильной против меня и способной вызывать во мне лишь холодную дрожь отвращения. Бессильной — ибо в ее распоряжении больше не было никаких средств воздействия на мою душу. Я был совершенно чужд честолюбивых стремлений суетного света и жил по законам совершенно непостижимого для жены мира.<br />Для нее было истинным несчастьем иметь такого мужа — и так считал весь свет. Изящная и ослепительная Берта, которая лучезарно улыбалась утренним визитерам, блистала на балах и отличалась поверхностным острословием, обычно принимаемым за остроумие, безусловно, вызывала всеобщее сочувствие рядом с болезненным, рассеянным и — как многие подозревали — психически не вполне нормальным мужем. Даже слуги в нашем доме относились к ней уважительно и вместе с тем сострадательно, ибо между нами не происходило никаких явных ссор, наши отчуждение и отвращение друг к другу таились в тишине наших сердец — и, если хозяйка часто выезжает в свет и избегает общества хозяина, разве нельзя понять ее, бедняжку? Ведь хозяин такой странный! Я был добр и справедлив по отношению к слугам, но возбуждал в них застенчивую, презрительную жалость — ведь мужчины и женщины этого круга редко руководствуются в оценке других людей общими рассуждениями или даже конкретными наблюдениями за поведением и характером. Они судят о людях как о монетах и ценят тех, кто идет в обществе по самому высокому курсу. Некоторое время спустя я уже почти не вмешивался в жизнь Берты, и может показаться удивительным, что ее ненависть ко мне продолжала расти так стремительно и неудержимо. Но жена моя стала догадываться (по неким случайным моим словам и жестам), что я обладаю сверхъестественной проницательностью и, по крайней мере временами, самым чудесным образом угадываю ее скрытые мысли и побуждения. Она начала испытывать ужас передо мной, часто выливавшийся в открытое неповиновение. Теперь Берта постоянно размышляла о том, как бы ей изгнать злого демона из своей жизни, как бы освободиться от ненавистных уз, соединявших ее с существом, которое она одновременно презирала как слабоумного и боялась как инквизитора. Долгое время она жила надеждой на то, что моя очевидная несчастливость доведет меня до самоубийства, но самоубийство было не в моей природе. Я слишком остро сознавал над собой власть неких неизвестных сил, чтобы верить в возможность освобождения по собственной воле. Моя судьба перестала интересовать меня: единственная моя пылкая страсть иссякла, и чувства более не властвовали над моим рассудком. Поэтому я никогда не обдумывал перспективу раздельного проживания с женой, которое сделало бы очевидной для света нашу отчужденность. К чему мне было искать спасения в ином образе жизни, когда я страдал всего лишь от последствий собственных сознательных действий? Так поступил бы человек, ищущий радости в жизни, а у меня не было никаких желаний. Но мы с Бертой все больше отдалялись друг от друга. Для богатых супругов не составляет труда жить в браке и одновременно порознь.<br />Такая жизнь — описанная выше буквально в нескольких фразах — длилась годы. Сколько горя, сколько неуклонно и страшно возраставшей ненависти и порока можно вместить в одно предложение! И именно так упрощенно судит человек о жизни другого. Он обобщает переживания близкого и объявляет суждение о нем грамматически безукоризненно построенной фразой — ощущая себя при этом мудрым и добродетельным, победителем соблазнов, обозначенных тщательно подобранными подлежащими. Семь лет горя легко слетают с уст человека, который никогда не вычеркивал их из своей жизни в мгновения горького разочарования, душевной и головной боли, напряженной и тщетной борьбы с самим собой, раскаяния и отчаяния. Мы автоматически произносим слова, но не постигаем их смысла: за познание приходится платить собственной кровью и тончайшими фибрами нервов.<br />Но я спешу закончить повествование. Краткость оправдана и по отношению к тем, кто понимает быстро, и по отношению к тем, кто не поймет никогда.<br />Одним январским вечером, через несколько лет после смерти отца, я сидел в полутемной библиотеке у неярко горевшего камина в отцовском кожаном кресле. Внезапно в дверях появилась Берта со свечой в руке и направилась ко мне. Я прекрасно помнил бальное платье, которое было на ней в тот день: белое, с зелеными драгоценными камнями, ярко сверкавшими от огня свечи, который осветил медальон с изображением умирающей Клеопатры на каминной полке. Почему жена зашла ко мне перед отъездом? В библиотеке, любимом своем убежище, я не видел ее месяцами. Почему она — с этой сверкающей змейкой на платье, подобной знакомому демону, — встала передо мной со свечой в руке, устремив на меня жестокий и презрительный взгляд? На какой-то миг я решил, что осуществление наяву давнего моего предвидения означает некий страшный перелом в моей судьбе, — однако ничего не увидел в сознании жены, кроме презрения, вызванного моим в высшей степени несчастным видом… — «Идиот, сумасшедший! Ну почему ты не убьешь себя?» — так думала Берта. Но наконец мысли ее вернулись к делу, и она заговорила. По сравнению с явной незначительностью этого дела на миг охватившее меня жуткое тревожное предчувствие показалось просто нелепым.<br />— Мне пришлось нанять новую служанку. Флетчер собирается выходить замуж. Она попросила меня поинтересоваться, можно ли ее будущему мужу рассчитывать на пивную и ферму в Молтоне.[86 - Молтон — город в графстве Йоркшир.] Я хочу отдать их ему. Ты должен дать ответ сейчас же, поскольку Флетчер уезжает завтра утром. И побыстрее, поскольку я тороплюсь.<br />— Хорошо, можешь пообещать ей, — безразлично сказал я, и Берта стремительно вышла из библиотеки.<br />Я всегда внутренне содрогался при виде незнакомых людей — особенно таких, чьи мысли и чувства могли докучать моему усталому сознанию суетностью, невежеством и пошлостью. Но в особенное содрогание привел меня вид новой служанки, ибо весть о ее появлении в доме я получил в момент жизни, который не мог не счесть роковым. Я испытывал смутный ужас при мысли, что мне откроется вдруг причастность этой женщины к страшной драме моей судьбы, что некое новое отвратительное видение явит мне ее в образе злого демона. Когда наконец я встретился с новой служанкой, смутный ужас в моей душе превратился в отвращение. Высокая, жилистая и темноглазая, миссис Арчер внешне была довольно привлекательна — отчего в ее грубой, жесткой натуре развилось омерзительное наглое кокетство. Одного этого, независимо от ее нескрываемого презрения ко мне, оказалось достаточно для того, чтобы я начал избегать горничную. Я редко видел миссис Арчер, но понял, что она быстро вошла в доверие к своей хозяйке, а спустя восемь или девять месяцев начал сознавать, что в душе Берты появилось смешанное чувство страха перед этой женщиной и зависимости от нее, — и чувство это ассоциировалось с какими-то неясными сценами в тускло освещенной гостиной и с неким спрятанным в кабинете жены предметом. Теперь я разговаривал с Бертой так мало и так редко наедине, что не имел возможности составить более отчетливое представление о населявших ее сознание образах. Воспоминания сильно спрессовываются и искажаются в стремительном течении мыслей и порой напоминают реальную действительность не больше, чем буквы современного восточного алфавита — предметы, послужившие их прообразами.<br />Кроме того, последние год-полтора в моем внутреннем состоянии происходили изменения, все более заметные с течением времени. Моя способность проникать в разум других людей проявлялась все слабее и все реже — и появление в моем измученном раздвоенном сознании посторонних мыслей стало все меньше зависеть от непосредственного общения с кем-либо. Все личное во мне переживало мучительный процесс медленного умирания, и я постепенно терял орган восприятия, позволявший мне реагировать на душевные движения и умственную деятельность окружающих. Но наряду с угасанием утомительного дара проницательности во мне развивалась новая способность, которую я посчитал — как выяснилось впоследствии, совершенно правильно — способностью вызывать в воображении самые разные картины внешнего мира. Казалось, связь моя с живыми людьми все больше и больше слабела, а связь с объектами так называемой неживой природы стремительно крепла. По мере того как я отдалялся от общества и яростная буря мучительных страстей постепенно стихала и превращалась в привычную тупую боль в груди, все более яркие и живые картины, сродни давнему моему видению Праги, стали представляться моему воображению: незнакомые города, песчаные равнины, гигантские деревья, странные созвездия на полуночных небесах, горные ущелья, зеленые лужайки в пятнах солнечного света, пробившегося сквозь густые ветви. Подобные картины населяли мое сознание — и во всех их величественных образах я ощущал одно давящее присутствие, присутствие некоего неизвестного и безжалостного начала. Ибо постоянные страдания убили во мне религиозную веру. Для глубоко несчастного человека — нелюбящего и нелюбимого — невозможны никакая вера и никакое поклонение, кроме поклонения дьяволу. Помимо всего прочего, меня постоянно преследовало видение моей смерти: дикая боль, муки удушья, последняя — отчаянная и тщетная — борьба за жизнь.<br />В таком положении находились дела к концу седьмого года супружеской жизни. Сверхъестественная способность проникать умственным взором в сознание посторонних полностью покинула меня — я перестал непроизвольно вторгаться во внутренний мир других людей и постоянно жил теперь в окружении картин собственного будущего. Берта заметила происшедшую во мне перемену. К моему удивлению, в последнее время она как будто искала случая находиться в моем обществе и избрала ту прохладную и одновременно фамильярную манеру общения какая обычна для супругов, живущих в состоянии вежливого и непоправимого отчуждения. Я сносил это с ленивой покорностью и не настолько интересовался скрытыми побуждениями жены, чтобы начать пристально наблюдать за ней. Однако я не мог не обратить внимания на некое торжество и возбуждение, сквозившие в поведении Берты и в выражении ее лица, — эти неуловимые и тонкие чувства никак не выражались в словах и интонациях, но оставляли впечатление, что Берта живет в состоянии радостного ожидания и тревожной надежды. Самое большое удовлетворение приносила мне мысль, что ее внутренний мир снова закрыт для меня; и я почти наслаждался теми мгновениями, когда в приступе меланхолической рассеянности отвечал жене невпопад и обнаруживал таким образом полное непонимание ее слов. Я прекрасно помню взгляд и улыбку Берты, с какими она однажды сказала мне после одной такой ошибки с моей стороны:<br />— Я привыкла считать, что ты очень проницательный человек и не любишь других умных и проницательных людей из-за ревнивого желания сохранить первенство в этом отношении. Но теперь ты стал гораздо тупее окружающих.<br />Я ничего не ответил. Мне вдруг пришло в голову, что навязчивое присутствие жены рядом со мной в последнее время вызвано желанием проверить мою способность проникать в некоторые ее тайные мысли. Но я отогнал от себя это предположение: скрытые побуждения и поступки Берты не интересовали меня, и, каких бы удовольствий она ни искала, я не хотел мешать ей. В душе моей по-прежнему сохранялась жалость ко всему живому — а Берта была живым существом в мире, полном всевозможных несчастий.<br />Как раз в это время произошло событие, которое отчасти вернуло меня к жизни и — совершенно неожиданно — заставило почувствовать интерес к действительности. Чарльз Менье написал мне, что собирается в Англию отдохнуть от слишком напряженной работы и хотел бы меня навестить. Менье был теперь известным в Европе ученым, но за строками его письма угадывалось острое сознание давнего долга благодарности и внимания, свидетельствовавшего о благородстве характера. Для меня же общение со старым другом означало возможность ненадолго вернуться в более счастливые времена.<br />Чарльз приехал, и, насколько это представлялось возможным, я нашел прежнюю радость в прогулках наедине с ним, хотя вместо гор, ледников и широкого голубого озера нам приходилось довольствоваться пологими склонами холмов, прудами и искусственными лесонасаждениями. Время изменило нас обоих — но как по-разному! Менье теперь блистал в обществе: самые элегантные женщины с притворным пониманием внимали его речам, и знакомством с ним гордились аристократы, стремившиеся прослыть умными и образованными людьми. В высшей степени тактично он скрыл потрясение, которое, несомненно, испытал при встрече со мной, и направил всю силу своего обаяния и дружеского расположения на то, чтобы вернуть наши прежние добрые отношения. На Берту произвели сильное впечатление неожиданные достоинства гостя, которого она намеревалась терпеть лишь в силу его громкого имени, и в ход пошло все ее кокетство и все чары. Очевидно, жене удалось вызвать восхищение Чарльза, поскольку он держался с ней весьма почтительно и предупредительно. Присутствие старого друга подействовало на меня в высшей степени благотворно — особенно возобновление прежних наших прогулок вдвоем, когда он разливался передо мной восхитительными речами о своей научной деятельности; поэтому, когда разговор заходил о психологических причинах различных заболеваний, в мозгу моем не раз мелькала мысль, что, останься этот человек здесь подольше, я, возможно, смог бы открыть ему тайну моей жизни. Не могла ли его наука предложить мне какое-нибудь целительное средство? Не мог ли, по крайней мере, его широкий и восприимчивый ум предложить мне понимание и сочувствие? Но мысль эта лишь слабо мерцала в моем мозгу и угасала, не успев превратиться в желание. Страх случайного проникновения в мир чужой души заставлял меня тщательно окутывать покровом молчания свою собственную душу — так мы автоматически совершаем поступки, которых ожидаем от других.<br />Когда визит Менье уже подходил к концу, произошло событие, которое, к великому удивлению всех домочадцев, произвело поразительно сильное впечатление на Берту — на хладнокровную Берту, обычно не склонную ни к каким типично женским переживаниям и холодно-сдержанную даже в проявлениях своей ненависти. Событием этим стала неожиданная тяжелая болезнь ее горничной, миссис Арчер. Здесь мне следует упомянуть об одном обстоятельстве, которое сделалось для меня очевидным незадолго до прибытия Менье: я заметил, что между Бертой и служанкой произошла какая-то ссора — вероятно, во время совместной их поездки к далеко жившим знакомым. Однажды я случайно услышал, как горничная разговаривала с Бертой непозволительно наглым тоном, который показался мне достаточной причиной для немедленного увольнения служанки. Однако никакого увольнения не последовало. Напротив, Берта как будто решила молча сносить все оскорбительные проявления вспыльчивого характера этой женщины. С тем большим удивлением заметил я, что болезнь миссис Арчер чрезвычайно взволновала и озаботила жену: она проводила у постели больной дни и ночи и никому больше не позволяла исполнять обязанности главной сиделки. По стечению обстоятельств наш домашний врач находился в это время в отпуске, и потому присутствие в доме Менье было вдвойне желанным. Мой друг занялся этим случаем с интересом, настолько явно превышавшим обычный профессиональный интерес, что однажды, когда после очередного осмотра больной он погрузился в глубокое продолжительное молчание, я спросил:<br />— Это что, какое-нибудь особо необычное заболевание, Менье?<br />— Нет, — ответил он. — Это простой перитонит, который непременно закончится смертельным исходом, однако в течении своем ничем не отличается от многих других известных мне случаев. Но я скажу тебе, о чем думаю сейчас. Я хочу провести на этой женщине один эксперимент — с твоего согласия, разумеется. Он не причинит ей никакого вреда и никакой боли, ибо я приступлю к делу лишь после того, как все органы ее чувств потеряют способность реагировать на раздражение. Я хочу попробовать перелить кровь в артерии этой женщины через несколько минут после окончательной остановки ее сердца. Много раз я ставил подобный опыт на животных, умерших от перитонита, и всякий раз добивался поразительных результатов. Теперь я хочу провести такой опыт на человеческом существе. Необходимые для этой операции тонкие трубки у меня с собой, в саквояже; остальные приспособления можно без труда изготовить в домашних условиях. Я намереваюсь использовать для переливания собственную кровь, взятую из вены. Женщина, несомненно, не доживет до утра, и я прошу тебя ассистировать мне. Я не могу обойтись без помощника, но, вероятно, не имеет смысла искать его среди местных медиков, ибо по округе могут пойти нежелательные глупые слухи.<br />— Говорил ли ты с моей женой на эту тему? — спросил я. — Похоже, Берта особенно щепетильна в отношении этой женщины, ведь миссис Арчер была ее любимой горничной.<br />— Честно говоря, — сказал Менье, — я не хочу ставить Берту в известность. В таких вопросах с женщинами всегда возникают непреодолимые трудности, а опыт над предполагаемым мертвецом может дать совершенно поразительный результат. Мы с тобой будем наготове. С появлением определенных симптомов я проведу тебя в комнату миссис Арчер, и в нужный момент нужно будет удалить оттуда всех посторонних.<br />Нет нужды пересказывать наш дальнейший разговор на эту тему. Чарльз ознакомил меня со всеми деталями операции и в противовес моему естественному отвращению к последним сумел возбудить во мне смешанное чувство благоговейного страха и острого любопытства в отношении возможного исхода эксперимента.<br />Мы приготовили все нужные медицинские инструменты, и я в качестве ассистента получил необходимые инструкции. Чарльз не сообщил Берте о своей уверенности в неизбежной и скорой смерти миссис Арчер и попытался убедить мою жену ненадолго отойти от больной и поспать до утра. Однако она заупрямилась, подозревая Менье в желании просто избавить ее от зрелища смерти, которая вот-вот наступит, и отказалась покинуть комнату горничной. Мы с Менье сидели в библиотеке; друг часто отлучался к миссис Арчер и возвращался с сообщениями о том, что болезнь развивается в полном соответствии с его ожиданиями. Один раз он спросил меня:<br />— Ты не догадываешься о возможной причине неприязни, которую эта женщина питает к своей хозяйке, столь ей преданной?<br />— Кажется, незадолго до болезни миссис Арчер между ними произошла какая-то размолвка. А почему ты спрашиваешь?<br />— Последние пять-шесть часов — полагаю, с тех пор как больная потеряла всякую надежду на выздоровление, — она как будто постоянно пытается сказать что-то, но от боли и слабости не может произнести ни слова. При этом она все время обращает на свою хозяйку взгляд, исполненный самой темной угрозы.<br />— Проявление подобной злобы не удивляет меня, — сказал я. — Эта женщина всегда внушала мне недоверие и неприязнь, но ей удалось втереться в доверие к хозяйке.<br />После этих слов Менье погрузился в раздумье и долго молчал, глядя в огонь камина, потом снова отправился наверх. Он оставался в комнате больной дольше обычного и по возвращении спокойно сказал мне:<br />— Теперь пойдем.<br />Я последовал за другом в комнату, где уже явственно ощущалось дыхание смерти. Бледное лицо Берты выделялось особенно резко на фоне темного полога огромной кровати. При моем появлении жена рванулась было мне навстречу, но остановилась и гневно и вопросительно взглянула на Менье. Тот поднял руку, призывая всех к молчанию, и одновременно начал проверять пульс больной, не сводя с нее пристального взгляда. Черты мертвенно-бледного лица миссис Арчер заострились, на лбу ее выступил холодный пот, и огромные черные глаза скрылись под опущенными веками. Минуту или две спустя Менье обошел кровать, приблизился к Берте и со свойственной ему мягкой учтивостью попросил ее оставить пациентку на наше попечение: мы сделаем для больной все возможное, а она уже все равно не в состоянии сознавать присутствие рядом любящего и преданного существа. Берта колебалась, явно почти желая поверить Чарльзу и подчиниться. Она обернулась и взглянула на мертвенно-бледное лицо, словно ища в нем подтверждения словам Менье. И в этот момент веки умирающей дрогнули, поднялись, и взгляд ее устремился на Берту — но взгляд совершенно пустой. Берта содрогнулась всем телом и вернулась к своему месту у изголовья миссис Арчер, всем своим видом показывая, что не намерена покидать комнату.<br />Глаза умирающей закрылись и больше не открывались. Один раз я взглянул на Берту, которая не отводила взгляда от лица горничной. Жена была в роскошном пеньюаре, и ее белокурые волосы наполовину прикрывал кружевной чепчик; по одежде она, как всегда, производила впечатление элегантной дамы, достойной позировать для картины с изображением сцен из жизни современных аристократов. Но теперь я спрашивал себя: как это лицо могло показаться мне когда-то лицом женщины, рожденной женщиной; лицом женщины, хранящей воспоминания детства, способной чувствовать боль и нуждающейся в любви и ласке? Черты его в тот момент казались неестественно резкими, взгляд — напряженным и жестоким. Жена походила на некое безжалостное и бессмертное существо, находящее высший восторг в созерцании предсмертной агонии. Ибо злобное торжество осветило на миг это страшное лицо, когда последний вздох слетел с уст умирающей, и мы поняли, что черный покров смерти окончательно опустился над ней. Что за тайна связывала Берту с этой женщиной? Я отвел взгляд от жены, охваченный диким ужасом при мысли, что дар ясновидения может внезапно вернуться ко мне и неминуемо откроет мне тогда сокровенные помыслы двух нелюбящих женских сердец. Я чувствовал: Берта ожидала смерти миссис Арчер с таким нетерпением, словно горничная уносила с собой в могилу некую страшную тайну. И я возблагодарил небо за то, что никогда не узнаю ее.<br />Менье тихо сказал: «Она скончалась», затем взял Берту за руку, и она покорно вышла за ним из комнаты.<br />Полагаю, именно по ее приказу в комнате вскоре появились две служанки и отпустили находившуюся там молоденькую сиделку. Ко времени их прихода Менье уже вскрыл артерию на длинной тощей шее покойницы, и я отослал служанок прочь, велев им держаться подальше, пока мы не вызовем их звонком.<br />— Доктор, — сказал я, — хочет провести операцию. Он не уверен в окончательной смерти больной.<br />На следующие двадцать минут я забыл обо всем на свете, кроме Менье и эксперимента, который целиком занял внимание моего друга и заставил его полностью отрешиться от окружающего мира. Моей задачей в первую очередь было поддержание искусственного дыхания в теле после переливания в него крови. Но очень скоро Чарльз освободил меня от этого занятия, и я смог наблюдать со стороны за чудесным возвращением умершей к жизни: грудь женщины начала вздыматься, дыхание становилось все глубже, бледные веки затрепетали, словно душа ожила под ними. Менье прекратил делать искусственное дыхание, однако грудь женщины продолжала мерно вздыматься, и наконец миссис Арчер зашевелила губами.<br />Я услышал, как повернулась дверная ручка. Вероятно, моя жена узнала, что мы отпустили служанок, и смутный страх поднялся в ее душе, ибо она вошла в комнату с крайне тревожным выражением лица. Берта приблизилась к изножью постели и приглушенно вскрикнула.<br />Мертвая женщина широко открыла глаза и устремила на мою жену совершенно осмысленный взгляд — взгляд, полный ненависти. Рука, которую Берта считала застывшей навеки, поднялась и указала на нее, изможденное лицо дрогнуло. Раздался прерывистый напряженный голос:<br />— Вы хотели отравить своего мужа… яд спрятан в вашем кабинете… Я достала его для вас… Вы смеялись надо мной и за моей спиной наговаривали на меня, чтобы внушить всем отвращение ко мне… из ревности… Сожалеете ли вы об этом… сейчас?..<br />Приглушенные звуки продолжали срываться с губ женщины, но слов больше нельзя было различить. Скоро непонятное бормотание стихло, лишь губы продолжали шевелиться еще некоторое время. Пламя жизни вспыхнуло с неожиданной силой — и сразу погасло. Душа несчастной женщины пробудилась для ненависти и мести: дыхание жизни тронуло ее струны и навек отлетело прочь. Боже правый! Неужели ненависть должна снова обрести жизнь?.. Очнуться с нашей неутоленной жаждой, с нашими непроизнесенными проклятиями на губах, с нашими телами, готовыми совершить несовершенные грехи?<br />Берта стояла в изножье кровати — бледная, дрожащая и беспомощная, похожая на хитрого зверя, окруженного в своем укрытии быстро надвигавшейся стеной огня. Даже Менье как будто оцепенел от ужаса: в этот миг жизнь перестала казаться ему исключительно научной проблемой. Что же касается меня, то эта сцена вполне отвечала духу всей моей жизни: чувство ужаса было давно знакомо мне, и новое открытие лишь воскресило в новых обстоятельствах прежнюю боль.<br />С тех пор мы с Бертой жили раздельно. Она обитала в своем поместье, владея половиной нашего состояния, а я путешествовал по разным странам, пока не вернулся умирать в это девонширское гнездо. У всех Берта вызывает сочувствие и восхищение: что мог я иметь против этой очаровательной женщины, с которой любой, кроме меня, был бы счастлив? Единственным свидетелем сцены у ложа умирающей был Менье, но при жизни печать молчания лежала на его устах, ибо он обещал мне хранить эту тайну.<br />Один или два раза, устав от бесконечных странствий, я отдыхал в любимых своих местах, и душа моя влеклась к мужчинам, женщинам и детям, чьи лица постепенно становились мне знакомыми. Но я всегда в ужасе бежал от них, чувствуя пробуждение своего прежнего дара проникать во внутренний мир других людей, — бежал, чтобы жить постоянно в присутствии одного Неизвестного Начала, одновременно явного и скрытого за колеблющейся завесой земли и неба. И наконец болезнь заявила о своих правах на меня и заставила остановиться здесь и жить в полной зависимости от слуг. Затем проклятая острота внутреннего взора и постоянная раздвоенность сознания вновь вернулись ко мне и никогда больше не уходили. Я знаю все ограниченные мысли моих слуг, все их неуважение и презрительную жалость ко мне.<br />Сегодня двадцатое сентября тысяча восемьсот пятидесятого года. Я прекрасно по мню все до единого слова только что законченной повести — словно это давно знакомые мне письмена. Я видел их на чистом листе бумага бессчетное количество раз с тех пор, как сцена моих предсмертных мук впервые открылась внутреннему взору…<br /></span><br />The Lifted Veil, 1859<br />Пер. М. Куренной</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Tue, 04 Aug 2020 19:25:32 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=397#p397 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=395#p395 <p><span style="color: red">В тот вечер я не пил чаю. Я заменил его сигарами и бренди, разведенным водой. Замысел мой заключался в том, чтобы попытаться воздействовать на свой организм путем отказа от привычек, а именно: некоторое время пожить ощущениями и поменьше рассуждать. Я поднялся сюда, в гостиную. Сел там же, где сижу сейчас. Обезьяна взобралась на столик, стоявший тогда вон там. Вид у нее был пришибленный и вялый. Я не знал, чего ожидать, и потому глядел на нее неотрывно. Она тоже смотрела на меня. Я различал блеск ее полуприкрытых глаз. Она не спит никогда и вечно сверлит меня взглядом. Так бывает всюду и всегда.<br />Остаток того вечера я не стану живописать в подробностях. Расскажу-ка лучше о том, как прошел весь первый год. Ведь протекал он довольно однообразно. Опишу, как выглядит обезьяна при дневном свете. Какие странности мне доводится наблюдать ночью, я поведаю позже. Это некрупная обезьянка, черная с головы до пят. Обращает на себя внимание лишь одно: сквозящая в ее облике злобность, поистине безграничная. В тот год она выглядела слабой и больной. Но под покровом хмурой апатии всегда проступала неослабевающая враждебность. Все это время обезьяна держалась так, будто поставила себе целью наблюдать, но в то же время причинять как можно меньше беспокойства. Она не сводила с меня глаз и была рядом постоянно, при свете и в темноте, днем и ночью. Избавлял меня от нее только сон, а ещё, случалось, она исчезала на несколько недель подряд, непонятно почему.<br />В потемках она видна не хуже, чем днем. Я говорю не только о глазах. Ее окружает ореол, напоминающий свечение тлеющих угольков. Он следует за ней неизменно.<br />Ее временному исчезновению предшествуют каждый раз одинаковые обстоятельства. Происходит это всегда ночью, в темноте. Обезьяна проявляет сперва признаки беспокойства, затем — ярости; она наступает на меня со сжатыми кулаками, гримасничая и трясясь, вслед за тем в камине появляется пламя. Я никогда не развожу огня в камине: мне не заснуть, если в спальне топится камин. Обезьяна, дрожа от ярости, подбирается все ближе к огню. Ее бешенство достигает, наконец, предела, и тогда она прыгает в камин и исчезает в каминной трубе.<br />Когда описанная сцена разыгралась в первый раз, я решил, что наступило избавление. Я почувствовал себя другим человеком. Прошел день, ночь — обезьяна не возвращалась. Неделя блаженства, другая, третья. Я не уставал благодарить небеса. Миновал месяц свободы, и внезапно обезьяна вернулась.<br />8. Стадия вторая<br />Обезьяна вновь стала моим спутником, и злоба ее, дотоле дремавшая, пробудилась. Во всем прочем обезьяна оставалась прежней. Непривычная агрессивность проявляла себя вначале в движениях и облике зверя, а затем нашла себе новый выход.<br />Первое время, знаете ли, бросались в глаза только возросшая живость и угрожающий вид обезьяны, словно в ней все время зрел какой-то людоедский замысел. И она по-прежнему не спускала с меня глаз.<br />— А где она сейчас? — спросил я.<br />— Сейчас ее нет, — отвечал мой собеседник, — она отсутствует уже ровно две недели и один день. Временами я не вижу ее месяца по два, однажды даже три.<br />Она пропадает каждый раз самое малое на две недели, пятнадцать дней — это наименьший срок. Раз пятнадцать дней прошло, она может вернуться в любую минуту.<br />— А что бывает, когда обезьяна возвращается?<br />— Ничего особенного. Просто она снова преследует меня повсюду. Стоит отвести взгляд от книги или повернуть голову, и я снова вижу, как она за мной наблюдает, и до поры до времени от нее уже не избавиться. До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывал так подробно.<br />Я обратил внимание на то, что мистер Дженнингс возбужден, бледен как смерть и непрестанно подносит ко лбу платок. Мне показалось, что он утомился, и я предложил зайти к нему завтра утром еще раз, но он ответил:<br />— Я бы предпочел, чтобы вы выслушали меня сегодня, если вам не трудно. Рассказ уже подходит к концу, так что лучше разделаться с ним разом. Доктор Харли не стал слушать все эти подробности. Но вы не просто врач, вы философ. Вы отводите душе то место, которое ей подобает. Если это не видение, а реальность…<br />Он примолк, устремив на меня беспокойный, испытующий взгляд.<br />— В свое время мы это обсудим, и очень подробно. Я скажу вам все, что думаю по этому поводу, — пообещал я.<br />— Меня это радует. Так вот, если то, что я видел, реальность, то она берет надо мной верх; мою душу гложет адская мука. Оптические нервы, сказал доктор Харли. Будто нет других каналов восприятия! Помоги мне, Боже всемогущий! Так слушайте.<br />Со временем обезьяна обретала все новые опасные способности. Ее злоба переросла в агрессивность. Около двух лет назад, когда некоторые разногласия, разделявшие нас с епископом, были улажены, я переехал в свой приход в Уорикшире, намереваясь всецело отдаться пастырским обязанностям. И тут случилось происшествие совершенно непредвиденное, хотя, поразмыслив, я пришел к выводу, что чего-то подобного следовало ожидать. Я говорю так вот почему…<br />Заметно было, что каждое слово дается теперь мистеру Дженнингсу с трудом. Он часто вздыхал, и временами казалось, что силы его на исходе. Но волноваться он перестал и походил на больного, изнемогшего в борьбе со смертью.<br />— Однако прежде всего надобно рассказать вам о моем приходе, Кенлисе.<br />Когда я добирался отсюда в Долбридж, обезьяна была рядом. Она сопутствовала мне во время поездки и ходила за мной по пятам в Кенлисе. Когда я приступил к выполнению своих обязанностей, с этой тварью произошла еще одна перемена. Она явно вознамерилась всячески мне мешать. Она была моим спутником повсюду: у аналоя, на кафедре, подле дарохранительницы. Дошло до того, что она вспрыгивала на открытую Библию и сидела там, из-за чего я не в состоянии был прочесть ни строчки. Случалось это неоднократно.<br />Я временно покинул Долбридж. Мне пришлось полностью довериться доктору Харли и покорно исполнять все его предписания. Он провел немало времени, размышляя над моей болезнью. Видно, мой случай показался доктору Харли интересным. Вначале лечение шло успешно. Почти на три месяца я был избавлен от своей мучительницы и считал уже, что спасен окончательно. С разрешения врача я вернулся в Долбридж.<br />Ехал я в почтовой карете. Я был в отменном настроении, более того — счастлив и преисполнен благодарности. Я возвращался в свой приход исцеленным (как тогда казалось), и мне не терпелось приступить к службе. Вечер был ясный и теплый, в природе царила радостная безмятежность. Помню, какое ликование переполнило мою душу, когда наконец между деревьями мелькнул шпиль кенлисской церкви. На подъезде к Кенлису церковная башня впервые оказывается на виду как раз в том месте, где пересекает дорогу небольшая речка, служащая границей прихода. Речушка протекает под землей, забранная в трубу, а там, где она на краю дороги является на поверхность, установлен камень со старинными письменами. Когда мы миновали эту точку, я откинулся на спинку сиденья и тут же обнаружил в углу кареты обезьяну.<br />На миг я ощутил приближение обморока, а вслед за тем меня охватил ужас. Я окликнул кучера, вышел из кареты, сел на обочину и предался немой молитве. Спокойствие отчаяния снизошло на меня. В свой приход я возвратился не один, а со спутником. Все та же напасть, что и раньше, после краткой борьбы одолела меня. Вскоре я покинул Кенлис.<br />Я уже говорил вам, — продолжал мистер Дженнингс, — что эта тварь стала временами проявлять агрессивность. Немного поясню. Когда я произносил молитву и даже когда мысленно обращался к Богу, обезьяну охватывала невероятная злоба. Кончилось тем, что она стала меня прерывать. Вы спросите, каким образом безъязыкий, бестелесный призрак добивался своего? Дело в том, что всякий раз, когда я мысленно возносил молитву, обезьяна оказывалась передо мной, все ближе и ближе.<br />Она вспрыгивала на стол, на спинку стула, на каминную полку и принималась медленно раскачиваться из стороны в сторону, не спуская с меня глаз. Эти однообразные движения непонятным образом рассеивали мысли и поглощали внимание, и вскоре я обнаруживал, что голова моя пуста. Если бы я не вскакивал, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, я бы тронулся умом. Эта злобная тварь прибегает и к другим приемам, — продолжал священник с тяжким вздохом. — К примеру, когда я во время молитвы закрываю глаза, она подбирается все ближе и ближе и в конце концов становится видимой. Признаю, это противоречит законам физики, но что есть, то есть: я вижу ее, вижу с закрытыми глазами. От этого у меня ум заходит за разум, силы изменяют и приходится подниматься с колен. Кому довелось пережить подобное, тот знает, что такое отчаяние.<br />9. Стадия третья<br />— Замечаю, доктор Хесселиус, что выслушиваете вы меня, не упуская ни единого слова, потому нет нужды просить вас с особым вниманием отнестись к продолжению моего рассказа. Все только и делают, что толкуют о зрительных нервах да о фантомных иллюзиях, словно зловредной силе, привязавшейся ко мне, недоступны иные пути воздействия, помимо органа зрения. Плохо же они ее знают. В первые два года моих мук адское видение и в самом деле оставалось не более чем оптическим образом. Но подобно тому как вслед за нежным касанием губ наша пища испытывает на себе разрушительную мощь зубов, как в колесо машины попадает вначале кончик мизинца, а затем туда затягивает все руку и, наконец, всего человека целиком, так и адская машина ухватывает кончик тончайшего нерва, а следом происходит то, что произошло со мной: она постепенно поглощает несчастного смертного целиком. Да, доктор, такова и моя участь. Я беседую с вами, я молю о помощи, а сам чувствую, что мольбы мои бессильны и призыв не будет услышан.<br />Он волновался все более, и я постарался успокоить его, убедить не поддаваться отчаянию.<br />Пока мы беседовали, наступила ночь. Пейзаж за окном слабо виднелся в лунном свете. Я сказал:<br />— Распорядитесь, чтобы принесли свечи, если вам не хочется сидеть в потемках. Полутьма ведь навевает странные мысли. Мне бы хотелось, чтобы, пока я не поставлю диагноз, вы вели себя, по возможности, как обычно.<br />— Свет ли, тьма — меня это волнует, только когда я пишу. А так пусть бы ночь никогда не кончалась. Сейчас я намереваюсь рассказать вам, что случилось год назад. Эта тварь заговорила.<br />— Заговорила? Что вы имеете в виду: она стала разговаривать как человек?<br />— Да, она произносит слова и целые предложения очень связно и отчетливо, но есть одна странность. Ее голос отличен от человеческого. Он доходит не через уши, а звучит в голове, как пение.<br />Ее речи меня доконают. Эта тварь не дает мне молиться, ее отчаянные богохульства вынуждают меня умолкнуть; я не могу, не в силах продолжать. О доктор, неужели мне не помогут ни врачебное искусство, ни молитва?<br />— Обещайте мне, дорогой сэр, не тревожить себя мыслями, не ведущими ни к чему, кроме ненужного возбуждения. Сосредоточьтесь на фактах, о них и ведите рассказ. Прежде всего не забывайте о том, что даже если преследующее вас существо вполне реально, существует помимо вашего воображения и обладает собственной волей (а вы, судя по всему, считаете, что так оно и есть), то, тем не менее, повредить вам оно неспособно, если таковая власть не дана ему свыше. Степень ее воздействия на ваши органы чувств зависит главным образом от вашего физического состояния — вот в чем вы, положась на Всевышнего, должны черпать надежду и утешение. Все мы живем рядом с подобными существами, ваше отличие от других состоит лишь в том, что у вас слегка повреждена защитная преграда, скрывающая от нашего зрения и слуха этот враждебный мир. Вы должны пройти новый курс терапии — ободритесь. Я обдумаю сегодня ваш рассказ и решу, что нам делать.<br />— Вы очень добры, сэр; вы полагаете, стоит попытаться? Есть еще надежда? Но если бы вы знали, какую власть забрала себе адская тварь. Она меня тиранит, отдает приказы, а я становлюсь все беспомощней. Господи, смилуйся надо мной!<br />— Вы говорите, она отдает вам приказы?<br />— Да, да, она все время подбивает меня на преступления: покуситься на кого-нибудь другого или на самого себя. Теперь вы убедились, доктор, что положение серьезное. Не так давно я был в Шропшире, — говорил мистер Дженнингс с поспешностью, положив руку мне на рукав и заглядывая в лицо, — и отправился с несколькими приятелями на прогулку. Мой мучитель в это время сопровождал меня повсюду. Я немножко отстал от друзей: вам ведь известно, что в окрестностях Ди места красивые,[65 - Ди — небольшая река в графстве Шропшир, впадающая в Ирландское море.] есть на что посмотреть. Наш путь пролегал мимо угольной шахты. Ствол шахты, глубиной, как говорят, полтораста футов, находится на опушке леса. Моя племянница отбилась от компании вместе со мной. О моей болезни она, разумеется, ничего не знала, кроме того, что я нездоров, впал в уныние и меня не следует оставлять в одиночестве. Мы шли не спеша, а проклятая обезьяна все твердила, чтобы я бросился в шахту. Поверите ли, от страшной смерти меня спасла только мысль о том, каково будет бедной девушке стать свидетельницей такого жуткого происшествия. Я сказал ей, чтобы она догнала своих друзей, а я останусь, так как не в силах идти дальше. Она ни за что не соглашалась, и чем дольше я уговаривал, тем решительней отказывалась меня покинуть. Вид у нее был испуганный. Думаю, что-то в моем облике или поведении встревожило ее; так или иначе, но уйти она отказалась и этим в буквальном смысле спасла меня. Вы и представить себе не можете, сэр, до какой степени сатана способен подчинить себе смертного.<br />Дженнингса беспрестанно била дрожь. Он жалобно застонал.<br />Наступила пауза, а потом я проговорил:<br />— Как бы то ни было, но вы были спасены. В этом видна десница Божья. Он не предал вас во власть врага рода человеческого, а значит, вам следует верить в будущее.<br />10. Приют<br />Я уговорил мистера Дженнингса приказать слугам принести свечи и не оставил его, пока не убедился, что в комнате стало уютно. Я объяснил, что причина его болезни кроется исключительно в физиологических нарушениях, пусть даже и трудно уловимых. Я постарался убедить его, что давешнее спасение даровано свыше и служит свидетельством милости Божьей; мне больно слышать, сказал я, как он твердит, что Господь его отринул. Так отнестись к происшедшему — значит не просто ошибиться, а сделать вывод, впрямую противоречащий истине, ибо избавление его от смерти есть не что иное, как чудо, ниспосланное с небес. Ведь, во-первых, племянница не покинула его, несмотря на все уговоры, а во-вторых, ему было внушено неодолимое отвращение к мысли совершить страшный поступок у нее на глазах.<br />Когда я говорил об этом, у мистера Дженнингса на глазах выступили слезы. Мне показалось, что на него снизошло успокоение. Я заставил его пообещать, что, когда обезьяна вернется, он пошлет за мной немедленно, и повторил, что ближайшие часы всецело посвящу обдумыванию его случая и завтра расскажу, к каким пришел выводам. На том мы и распрощались.<br />Слуге, проводившему меня к экипажу, я сказал, что хозяин очень болен, и велел почаще заглядывать в его комнату.<br />Предстояло обеспечить условия для сосредоточенной, непрерывной работы.<br />Я добрался к себе, захватил письменные принадлежности и саквояж, сел в наемную карету и направился в расположенную в двух милях от города очень тихую и уютную гостиницу «Рога» (еще одна ее особенность — солидные, толстые стены). Там, в удобной гостиной, укрытый от возможных помех и вторжений, я собирался провести в раздумьях остаток ночи, а если понадобится, то и утро.<br />(Здесь доктор Хесселиус строго научно излагает свое мнение по поводу болезни мистера Дженнингса, а также описывает нужные пациенту режим, диету и лекарственные препараты. Записи эти, содержащиеся в письме, которое он сочинил в гостинице «Рога», впрочем, довольно любопытны — кое-кто, возможно, назвал бы их загадочными. Однако я не уверен, что ученые рассуждения доктора Хесселиуса способны увлечь моего предполагаемого читателя, а раз так, то едва ли стоит помещать их на этих страницах. Следующее письмо доктор Хесселиус составил в своей городской квартире.)<br />Я выехал из города в гостиницу вчера в половине десятого, а возвратился сегодня в час дня. На столе в городской квартире меня ждало письмо от мистера Дженнингса. Узнав, что пришло оно не по почте, я расспросил слуг; как выяснилось, принес письмо лакей мистера Дженнингса. Когда ему сообщили, что я буду дома не раньше завтрашнего дня и никто не знает, где меня найти, слуга, растерянный и встревоженный, сказал, что ему велено без ответа не возвращаться.<br />Я вскрыл письмо и прочел:<br />«Дорогой доктор Хесселиус!<br />Она вернулась, не минуло и часа после Вашего отъезда. Она говорит со мной. Ей известно все, что произошло. Она знает все, знает о Вас и обозлена безмерно. Она изрыгает проклятия. Я посылаю Вам это письмо, а она знает, знает каждое слово. Я обещал Вам и потому пишу, но, боюсь, бессвязно, совсем бестолково. Мне не сосредоточиться, я выбит из колеи.<br />Всегда искренне Ваш,<br />    Роберт Линдер Дженнингс».<br />— Когда пришло письмо? — спросил я.<br />— Вечером около одиннадцати. Тот слуга опять заезжал вчера и трижды сегодня. В последний раз он был здесь час назад.<br />В считанные минуты я сунул в карман бумаги со своими рецептами и предписаниями, вскочил в экипаж и отправился к мистеру Дженнингсу в Ричмонд.<br />Вам, разумеется, понятно, что я никоим образом не считал болезнь мистера Дженнингса неизлечимой. Да он и сам был знаком (по «Метафизической медицине») с моими воззрениями на подобные случаи и пытался, хотя и совершенно ошибочным образом, применить изложенные мною принципы. Я же намеревался взяться за его лечение, опираясь на солидную научную основу. Тут были затронуты мои научные интересы, и я ничего так не жаждал, как наблюдать своего пациента в тот период, когда его вновь примется донимать «супостат».<br />Наконец я достиг мрачного дома мистера Дженнингса, взбежал по ступенькам и постучал. Дверь тут же открыла высокого роста женщина в черном шелковом платье. Вид у нее был нездоровый, глаза, как мне показалось, заплаканные. В ответ на мой вопрос она молча присела и махнула рукой в сторону двух мужчин, спускавшихся по лестнице. Поручив меня, таким образом, их заботам, она проворно нырнула в боковую дверь и захлопнула ее за собой.<br />Я обратился к тому из двоих, кто оказался ближе, но тут же с испугом заметил, что обе руки у него в крови.<br />Я невольно сделал шаг назад, а человек, с которым я заговорил, тихо ответил, продолжая спускаться: «Вот слуга, прошу вас, сэр».<br />Слуга остановился, при виде меня смутившись и онемев. Платок, которым он вытирал руки, был пропитан кровью.<br />— Джонс, ради Бога, что произошло? — спросил я, холодея от мрачного предчувствия.<br />Слуга пригласил меня выйти в коридор, я тут же последовал за ним. И вот он, смертельно бледный, сказал мне то, о чем я уже с ужасом догадывался.<br />Его хозяин покончил с собой.<br />Вместе с Джонсом я поднялся в комнату мистера Дженнингса. Не могу Вам передать, что я там увидел. Несчастный перерезал себе горло бритвой. Рана была ужасна. Тело уложили в постель, придав ему подобающее положение. Огромная лужа крови на полу, между кроватью и окном, ясно указывала, где именно произошла трагедия. Пол был голый, ковры постелены только у кровати и под туалетным столиком. Мистер Дженнингс упоминал, что не любит ковров в спальне. На полу этой сумрачной, а теперь зловещей комнаты, затененной, как и весь дом, старыми вязами, чуть подрагивала тень одной из гигантских ветвей.<br />Я сделал знак слуге, и мы вместе спустились вниз. В соседней с холлом старомодной, отделанной деревянными панелями комнате я и выслушал все, что он смог мне рассказать. Наш разговор оказался кратким.<br />— По тому, что и как вы сказали, сэр, вчера ночью, я понял: хозяин занемог всерьез. Я подумал, вы боитесь припадка или чего-нибудь еще. Так что я поступил в точности, как вы распорядились. Хозяин долго не ложился, до трех и даже дольше. Он не писал, не читал, а все разговаривал сам с собой, но такое для него не редкость. В четвертом часу я помог ему раздеться. Когда я ушел, на нем был и халат и домашние туфли. Через полчаса я потихоньку снова к нему заглянул. Он лежал в постели раздетый, а на столике рядом с кроватью стояла пара зажженных свечей. Когда я зашел, он опирался на локоть и что-то разглядывал в другом конце кровати. Я спросил, не будет ли каких-нибудь приказаний, и он ответил, что нет.<br />Ночью мне все время было не по себе. Я за него беспокоился, то ли после ваших распоряжений, сэр, то ли оттого, что заметил нечто непонятное.<br />Прошло еще полчаса, а может, чуть больше, и я снова поднялся к нему. Прислушался, но на этот раз он молчал. Я приоткрыл дверь. Обе свечи у изголовья не горели, и это было необычно. У меня была с собой свеча, и я тихонько оглядел комнату. Хозяин сидел в кресле у туалетного столика. Мне бросилось в глаза, что он снова одет. Хозяин обернулся и взглянул на меня. Я подумал, как, мол, чудно, что он встал и оделся, потушил свет и сидит вот так в темноте. Но я осмелился лишь спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Он сказал «нет», довольно сердито, — так мне показалось. Не прикажет ли он зажечь свечу? «Как хотите, Джонс», — ответил он. Я зажег свечи, но уходить не спешил, и тогда хозяин задал вопрос: «Скажите правду, Джонс, вы вернулись, потому что услышали, как здесь кто-то бранится?» Я не понял, о чем это он, и ответил: «Нет, сэр». — «Конечно, нет, — повторил хозяин вслед за мной, — как же иначе?» Тут я сказал: «Не лучше ли будет, сэр, вам лечь в постель, ведь уже пять?» Он ответил только: «Очень может быть. Спокойной ночи, Джонс». Ну я и ушел, сэр, но через час вернулся. Дверь была затворена; он меня услышал и крикнул (видать, с постели), чтобы я сказал, чего мне нужно, и больше его не тревожил. Я лег и немного поспал. В седьмом часу я опять пошел наверх. Дверь все так же была закрыта, хозяин мне не ответил, и я подумал, что он наверняка спит, не стал его будить и до девяти наверх не возвращался. У нас заведено, что, пока хозяин утром не вызовет меня колокольчиком, сам я в спальню не захожу. Я осторожно постучал, ответа не было, — ну что ж, стало быть, он отдыхает. Но к одиннадцати я всерьез забеспокоился, и было отчего: хозяин ведь позже половины одиннадцатого в жизни не вставал. На мой стук он не откликнулся. Я колотил в дверь, кричал — все бесполезно. В одиночку выломать дверь я не смог, пришлось позвать Томаса с конюшни, мы пробились в комнату, а что там застали — вы сами видели.<br />Больше Джонс не знал ничего. Бедный мистер Дженнингс был по-настоящему кротким и добросердечным человеком, слуги души в нем не чаяли. Я заметил, что слуга искренне горюет.<br />Потрясенный, я покинул этот зловещий дом под сумрачной сенью вязов. Надеюсь не увидеть его больше никогда. Пишу Вам и чувствую себя так, словно не вполне пробудился после продолжительного ночного кошмара. Память моя с испугом отвергает происшедшее. Но я знаю, что это не сон. Это подлинная история, и речь в ней идет об отравлении, о яде, действие которого затрагивает душу и нервную систему человека и парализует ткань, разделяющую две родственные функции органов чувств: внешнее и внутреннее восприятие. И тогда мы обнаруживаем рядом с собой странные существа, и ранее, чем пробьет предустановленный час, смертный зрит бессмертного.<br />Заключение. Слово к страждущим<br />Дорогой мой Ван Лоо, причина Ваших мук кроется в болезни, подобной той, которую я только что описал. Дважды Вы испытывали на себе ее действие.<br />Кто, с Божьей помощью, излечил Вас? Ваш покорный слуга, Мартин Хесселиус. А лучше будет повторить вслед за одним старым добрым хирургом, жившим три сотни лет назад во Франции, следующие исполненные благочестия слова: «Я лечил, а исцелил Создатель».<br />Не поддавайтесь хандре, друг мой. Позвольте объяснить Вам, что к чему.<br />В своей врачебной практике мне довелось столкнуться, как показано в моей книге, с пятьюдесятью семью случаями видений, подобных вышеописанному (я называю их «сублимированными», «ранними» или «внутренними», не отдавая предпочтения ни одному из этих терминов).<br />Имеется и другой класс болезней, фантомные иллюзии, данное название получивший вполне правомерно, но зачастую смешиваемый с этим недугом. Фантомные иллюзии — я в этом убежден — излечиваются так же просто, как насморк или легкое расстройство пищеварения.<br />Проверкой мыслительных способностей врача могут послужить лишь болезни, относимые к названной ранее категории. Пятьдесят семь подобных случаев встретилось мне в моей практике, и ни одним меньше. В скольких из них мое искусство оказалось бессильным? Ни в одном.<br />Из всех недугов, преследующих человеческий род, проще и надежней прочих излечивается именно этот: требуется лишь немного терпения и доверия к врачу. При соблюдении этих незамысловатых условий можно быть совершенно уверенным в успехе.<br />Припомните: в случае с мистером Дженнингсом я не успел даже приступить к лечению. Не сомневаюсь, что года через полтора, от силы два он был бы абсолютно здоров. Некоторые случаи быстро поддаются излечению, другие же носят затяжной характер. Но, в конечном счете, любому мыслящему и усердному медику эта задача по плечу.<br />Вам знаком мой трактат об основных функциях мозга. Опираясь на бесчисленные факты, я привожу там убедительные, надеюсь, доводы в пользу теории, согласно которой в нервных каналах может существовать циркуляция, подобная артериальному и венозному кровообращению. Мозг в данном случае играет ту же роль, что в системе кровообращения сердце. Соответственно, флюид, распространяющийся в нервных волокнах одного вида, возвращается, в измененном состоянии, по нервам другого вида. Флюид этот по своей природе тонок, но все же материален, подобно свету и электричеству.<br />Всякого рода вредные привычки, одна из которых — злоупотребление некоторыми небезразличными для организма факторами (такими, как зеленый чай), ведут к тому, что нарушается либо состав этого флюида, либо — чаще — его баланс. Примите во внимание, что наличие указанного флюида является тем общим свойством, что роднит нас с духами. Избыточный нервный флюид, накапливающийся в мозгу или нервных волокнах, будучи связан с внутренним восприятием, представляет собой как бы обширную незащищенную область, через которую бесплотные духи получают доступ к нашим органам чувств; таким образом и формируется канал связи. Между обеими системами циркуляции, мозговой и сердечной, существует тесная общность. Фокусом, а точнее, орудием внешнего зрения является глаз. Внутреннее же зрение локализуется в нервной ткани и мозге, в области бровей и чуть выше. Вспомните, с какой легкостью мне удалось бесследно рассеять Ваши видения при помощи всего лишь замороженного одеколона. Не сочтите, однако, что одни и те же методы пригодны для всех пациентов и неизменно дают быстрые результаты. Холод вызывает отлив нервного флюида. Достаточно длительное воздействие холода ведет к перманентной утрате способности ощущать — иначе говоря, к онемению, — а вслед за тем наступает паралич не только ощущений, но и мышц.<br />Повторяю вновь с абсолютной уверенностью: я непременно добился бы того, чтобы внутреннее око, которое, сам того не желая, отверз у себя мистер Дженнингс, вначале затуманилось, а затем и затворилось. В случае белой горячки наблюдается подобная же патологическая чувствительность. Терапевтическая методика сводится к такому воздействию на телесный организм, которое позволяет устранить гиперактивность мозга как мотора нервной циркуляции и, соответственно, избыточность нервного флюида. Именно последовательное обращение к некоторым простым лечебным приемам ведет (причем неизменно) к желаемому результату. Неудач в моей практике не было.<br />Бедный мистер Дженнингс свел счеты с жизнью. Но виновна в этой катастрофе совершенно иная болезнь, наложившаяся, так сказать, на вышеописанную. Его случай, без сомнения, следует отнести к сложным. Истинной причиной его гибели послужило не что иное, как наследственная суицидомания. Не могу назвать бедного мистера Дженнингса своим пациентом, так как не успел даже приступить к лечению, а, кроме того, как я убежден, с его стороны отсутствовало необходимое условие успешной борьбы с болезнью: полное и безграничное доверие к врачу. Если же пациент заранее принимает сторону не болезни, а врача, в благоприятном исходе сомневаться не приходится.<br /></span><br />Green Tea, 1872</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Tue, 04 Aug 2020 19:10:40 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=395#p395 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=393#p393 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Мертвый причетник</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/601320.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t601320.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t601320.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Закаты в ту пору были красны, ночи долги, в воздухе стоял приятный морозец. Близилось Рождество — радостный провозвестник Нового Года. В ту ночь в прелестном городке Голден-Фрайерс, в известном по всем графствам древней Нортумбрии кабачке «Святой Георгий и дракон», случилась трагедия, о которой до сих пор вспоминают старики зимними вечерами у каминов — золотистая дымка минувших лет придает былым ужасам восхитительный аромат.[49 - Голден-Фрайерс — место действия повестей, вошедших в сборник Ле Фаню «Хроника Голден-Фрайере» («Chronicle of Golden Friars», 1871).Нортумбрия — одно из королевств на севере Англии, сложившихся в ходе англосаксонского завоевания Британии (VII в.). Около 924 г. территория Нортумбрии была окончательно присоединена к Уэссексу.]<br />В старом каретном сарае, во дворе кабачка, покоилось тело Тоби Крука, церковного причетника. Его нашли мертвым за полчаса до начала нашей истории, при весьма странных обстоятельствах, в месте, где оно могло бы еще добрую неделю лежать незамеченным. Страшное подозрение закралось в безмятежные души обитателей Голден-Фрайерса.<br />Лучи зимнего заката пробивались сквозь ущелья величественных гор на западе, окутывая пламенем голые ветви облетевших вязов и крохотные серпики зеленой травы на обширных лугах, окружавших старинный городок.<br />Нет на свете места чудеснее тихого Голден-Фрайерса: остроконечные крыши со стройными каминными трубами, невесомые, как дуновение ветерка, венчают аккуратные домики из светло-серого камня, выстроившиеся ровной чередой вокруг живописного озера. На противоположном берегу озера грандиозным амфитеатром встает высокая горная гряда, чьи заснеженные пики, подсвеченные красноватым сиянием заходящего солнца, смутно вырисовываются на белесом фоне зимнего неба. Если окажетесь в тех краях, непременно взгляните на Голден-Фрайерс с самой кромки тихого озера: вы поневоле залюбуетесь островерхими каминными трубами, стройными коньками крыш, забавным старым кабачком с причудливой вывеской, изящной башенкой старинной церкви с высоким шпилем, венчающей чудесную картину. Тому, кто увидит городок в час заката или в сиянии луны, среди чарующих красот природы, откроется чудесная тайна: он решит, что попал в волшебную страну эльфов и фей.<br />Накануне вечером Тоби Крук, причетник здешней церкви, долговязый тощий субъект лет за пятьдесят, посидел часок-другой с деревенскими приятелями за добрым кувшином горячего пива в уютной кухне постоялого двора. Обычно он заглядывал туда часов в семь послушать сплетни. Этого ему вполне хватало: говорил он мало и глядел всегда угрюмо.<br />Теперь-то про него многое рассказывают.<br />В юности Тоби слыл отпетым лентяем. Он разругался с хозяином, дубильщиком кож из Браймера, у которого служил в подмастерьях, и ушел куда глаза глядят; сотню раз попадал в переделки и выходил сухим из воды. Перемыв ему все косточки, обитатели Голден-Фрайерса пришли к выводу, что для всех, кроме, возможно, его самого, а в особенности для убитой горем матери было бы лучшим выходом, если бы он с тяжелым камнем на шее покоился на дне тихого озера, в котором отражаются серые крыши, раскидистые вязы и высокие окрестные горы. В разгар этих пересудов Тоби Крук внезапно вернулся. Обитатели городка едва узнали его: это был другой человек, зрелый мужчина сорока лет.<br />Пропадал он двадцать лет, и никто не знал, где его носило.<br />И вдруг он ни с того ни с сего объявился в Голден-Фрайерсе — угрюмый, молчаливый и благонравный. Мать его давно лежала в могиле, но поселяне приняли «блудного сына» с открытой душой.<br />Добросердечный викарий, доктор Дженнер, говорил жене:<br />— Долли, дорогая, его каменное сердце смягчилось. Я видел, как на вчерашней проповеди он вытирал глаза.<br />— Не удивляюсь, милый мой Хью. Я помню то место: «Есть радость на небесах». До чего прелестно! Я сама чуть не заплакала.<br />Викарий добродушно рассмеялся, поцеловал жену и нежно похлопал по щеке.<br />— Ты слишком высоко ставишь проповеди своего мужа, — заметил он. — Понимаешь ли, Долли, я читаю их прежде всего для бедняков. Если уж они поймут меня, то другие — и подавно. Надеюсь, мой простой стиль находит путь и к сердцу их, и к разуму…<br />— Почему же ты раньше не сказал мне, что он плакал. Ты так красноречив, — воскликнула Долли Дженнер. — Никто не умеет читать проповеди лучше моего мужа. В жизни не слышала ничего подобного.<br />Охотно верим, ибо за последние двадцать лет почтенная дама вряд ли слыхала более шести проповедей из уст других священников.<br />Обитатели Голден-Фрайерса горячо обсуждали возвращение Тоби Крука.<br />Доктор Линкоут заметил:<br />— Должно быть, немало ему довелось хлебнуть. Высох, как вобла, а мускулы крепкие. Служил, поди, в солдатах — выправка у него военная, а отметина над правым глазом — ни дать ни взять шрам от ружейного выстрела.<br />Другой бы спросил, как человек мог выжить после огнестрельной раны над глазом. Но Линкоут был врачом, и не простым, а военным — в молодости; кто в Голден-Фрайерсе мог тягаться с ним в делах хирургических? Жители городка сошлись во мнении, что та метка и впрямь была оставлена пистолетной пулей.<br />Мистер Джалкот, адвокат, «головой ручался», что Тоби Крук в долгих странствиях набрался ума, а честный Тэрнбелл, владелец «Святого Георгия и Дракона», задумчиво произнес:<br />— Надо подыскать Тоби работенку, чтоб было куда руки приложить. Пора делать из него человека.<br />В конце концов его назначили причетником церкви Голден-Фрайерса.<br />Тоби Крук исполнял свои обязанности на редкость добросовестно. Не вмешивался ни в чьи дела: человек он был молчаливый, и друзей у него не водилось. В компании держался особняком, любил прогуливаться в одиночку по берегу озера, пока другие играли в «пятерку» или в кегли, иногда заглядывал в «Святой Георгий» и, потягивая спиртное, с угрюмым видом прислушивался к общему разговору. Было в лице Тоби Крука что-то недоброе, а если к тому же у него не все ладилось, то он казался просто злодеем.<br />О Тоби Круке шепотом рассказывали немало историй. Никто не знал, как эти сплетни попали в город. Нет ничего более загадочного, чем пути распространения слухов. Словно разлили флакон с ароматическим бальзамом. Слухи разлетаются, подобно эпидемии, то ли от малейшего дуновения ветерка, то ли подчиняясь столь же непостижимым космическим законам. Рассказы эти, весьма расплывчатые, относились к долгому периоду отсутствия Тоби Крука в родном городке, однако так и не приняли мало-мальски определенной формы; никто не мог сказать, откуда они пошли.<br />В добром сердце викария не было места дурным мыслям. Если до него доходили рассказы о гнусном прошлом Тоби Крука, он не принимал их на веру, требуя доказательств. Таким образом, причетник нес свою службу без всяких помех.<br />В тот злосчастный вечер — подробности всегда вспоминаются после катастрофы — мальчишка, возвращавшийся вдоль кромки озера, встретил причетника. Тот присел на поваленном дереве под скалой и считал деньги. Сидел он скорчившись, подтянув колени к подбородку, и торопливо пересыпал серебряные монеты с ладони на ладонь. Длинные пальцы так и мелькали. Он взглянул на мальчика, как гласит старая английская пословица, «как дьявол на город Линкольн».[50 - Линкольн — здесь старинный собор в городе Линкольне. Смысл этого выражения — смотреть с завистью или недоброжелательством.] Но хмурые взгляды не были чем-то необычным для мистера Крука; у него никогда не находилось ни улыбки для ребенка, ни доброго слова для усталого путника.<br />Тоби Крук жил в сером каменном доме возле церковного крыльца, тесном и холодном. Лестничное окно смотрело на кладбище, где проходила большая часть рабочего дня причетника. Тоби занимал лишь одну комнату, в остальном же дом был необитаем.<br />Старуха, следившая за домом, спала на деревянной скамье в крохотной каморке у черного хода, выстланной черепицей, среди сломанных табуреток, старых саквояжей, трухлявых сундуков и прочего хлама.<br />Поздно ночью она проснулась и увидела у себя в комнате человека в шляпе. В руке он держал свечу и заслонял рукавом ее пламя, чтобы свет не падал в глаза спящей. Незнакомец стоял спиной к кровати и рылся в ящике, где старуха обычно хранила деньги.<br />Однако в тот день старуха получила жалованье за три месяца, два фунта стерлингов, и спрятала их, завернув в тряпицу, в самом дальнем уголке буфета, в старой чайнице.<br />При виде незнакомца старуха до смерти перепугалась: а вдруг незваный гость явился с близлежащего кладбища? Она села на постели, прямая, как палка, седые волосы встали дыбом так, что чепец приподнялся, и, справившись с мурашками по спине, дрожащим голосом спросила:<br />— Что вам тут надо, Христа ради?<br />— Где твоя мятная настойка, женщина? У меня внутри огнем горит.<br />— Уж месяц как вышла, — отвечала старуха. — А ежели вы к себе уйдете, я вам горяченького чайку приготовлю.<br />Но гость ответил:<br />— Не стоит, хлебну лучше джина.<br />И, повернувшись на каблуках, вышел.<br />Наутро причетник исчез.<br />Начались расспросы.<br />Его не только не было дома; Тоби Крука не могли найти по всему Голден-Фрайерсу.<br />Может быть, рано утром он ушел по своим делам куда-нибудь в дальнюю деревню. У причетника не было близкой родни, и никто не стал ломать себе голову над его исчезновением. Люди предпочитали подождать: рано или поздно вернется, никуда не денется.<br />Часа в три пополудни добрый викарий, стоя на пороге своего дома, любовался крутыми горными пиками, окружавшими живописное озеро, как вдруг заметил, что к берегу причалила лодка. Двое мужчин вышли на берег и направились прямиком через зеленый луг. Они несли какой-то предмет, небольшой, но, судя по всему, довольно увесистый.<br />— Взгляните-ка, сэр, — сказал один из них, опустив к ногам викария малый церковный колокол, из тех, что в старинных перезвонах дают дискантовый тон.<br />— Пуда на два потянет, не меньше. Вчера только слыхал, как он на колокольне звонит.<br />— Как! Один из церковных колоколов? — воскликнул растерявшийся викарий. — О, нет! Не может быть! Где вы его взяли?<br />Лодочник рассказал вот что.<br />Утром он нашел свою лодку привязанной ярдах в пятидесяти от того места, где оставил ее накануне, и не мог понять, как это произошло. Едва они с помощником собрались сесть за весла, как вдруг обнаружили на дне, под куском парусины, церковный колокол. Там же лежали кирка причетника и его лопата — «лопатень», как называли они этот чудной инструмент с широким штыком.<br />— Удивительно! Посмотрим, не пропало ли на башне колокола, — в смятении заявил викарий. — Крук еще не вернулся? Знает кто-нибудь, где он?<br />Причетник не объявился.<br />— Странно. Ну и досада! — сказал викарий. — Что ж, откроем моим ключом. Положите колокол в передней; разберемся-ка, что все это значит.<br />Во главе с викарием процессия отправилась в церковь.<br />Священник открыл замок собственным ключом и вошел в притвор.<br />На земле лежал полураскрытый саквояж, рядом с ним — кусок веревки. Лодочник отпихнул сумку ногой — внутри что-то звякнуло.<br />Викарий приоткрыл дверь и заглянул в церковь. Тусклое сияние вечерней зари, проникавшее через узкие окна, выхватывало из темноты колонны и своды, украшенные старинным резным дубом, выцветшие статуи, печально взиравшие на гаснущее пламя предзакатного неба.<br />Викарий встряхнул головой и закрыл дверь. Тьма сгущалась. Пригнувшись, он приоткрыл узкую дверцу, за которой начиналась винтовая лестница, ведущая на первый чердак; оттуда на звонницу можно было подняться по грубой стремянке футов двадцати пяти высотой.<br />В сопровождении лодочников викарий вскарабкался по узкой лестнице на первый чердак.<br />Там было очень темно: слабые лучи света проникали лишь через узкую бойницу в толстой стене. Снаружи вспыхивали алым пламенем листья плюща, по густым побегам весело скакали воробьи.<br />— Не будете ли вы добры подняться наверх и пересчитать колокола? — обратился викарий к лодочнику. — Там должно быть…<br />— Эй! Что это? — воскликнул тот, отскочив от подножия стремянки.<br />— О Господи! — ахнул его приятель.<br />— Боже милосердный! — пробормотал викарий.<br />Он заметил на полу что-то темное и нагнулся, чтобы получше разглядеть, что это такое. Пальцы его коснулись холодного лица покойника.<br />Они подтащили труп к полосе дневного света на полу.<br />Это был мертвый Тоби Крук! Лоб его от виска до виска пересекала глубокая рана.<br />Объявили тревогу.<br />На место происшествия тотчас примчались доктор Линкоут, мистер Джалкот и Тэрнбелл, владелец «Святого Георгия и Дракона». Вслед за ними подоспела целая толпа перепуганных зевак.<br />Было установлено, во-первых, что причетник умер много часов назад. Во-вторых, череп его проломлен страшным ударом. В-третьих, у него сломана шея.<br />Шляпа его валялась на полу, где он, по-видимому, ее и бросил, в ней лежал носовой платок.<br />Тайна начала проясняться, когда в углу нашли откатившийся туда колокол, снятый с колокольни. На ободе его запеклась кровь с волосами, что в точности отвечало проломленной ране на лбу причетника.<br />Осмотрели саквояж, найденный в притворе. Там оказалась вся церковная утварь, серебряный поднос, пропавший месяц назад из кладовой доктора Линкоута, золотой пенал викария, который он считал позабытым в приходской книге, а также серебряные ложки и прочая посуда, исчезавшие время от времени из самых разных домов, вследствие чего добропорядочное городское общество начало в последние годы заметно волноваться. Из звонницы были сняты два колокола. Сопоставив факты, самые проницательные из собравшихся проникли в нечестивые замыслы угрюмого причетника, чей искалеченный труп лежал на полу в той самой башне, где всего два дня назад он раскачивал священный колокол, призывая добрых христиан Голден-Фрайерса на молитву.<br />Тело перенесли во двор «Святого Георгия и Дракона» и положили в каретном сарае.<br />Горожане то и дело небольшими кучками заходили взглянуть на труп, с мрачным видом толпились вокруг сарая и разговаривали вполголоса, как в церкви.<br />Почтенный викарий в гетрах и широкополой шляпе с загнутыми полями стоял посреди мощеного двора в центре небольшого кружка местной элиты, состоявшей из доктора, адвоката, сэра Джеффри Мардайкса, случившегося в городе, и трактирщика Тэрнбелла. Они только что закончили осмотр тела, вокруг которого почтительным шепотом высказывая самые ужасные предположения, толпами слонялись деревенские зеваки.<br />— Ну, что скажешь? — с дрожью в голосе спросил побледневший Том Скейлз, конюх из «Святого Георгия», прохаживаясь вокруг каретного сарая с Диком Линклином.<br />— Дьявол своего добился, — шепнул Дик на ухо приятелю. — Свернул причетнику шею, как он сам когда-то свернул парню из Скарсдейлской тюрьмы. Помнишь, солдат заезжий рассказывал в «Святом Георгии»? Ей-богу, никогда тот случай не забуду.<br />— Сдается мне, все это чистая правда, — ответил конюх. — И про то, как он спящему приятелю кочергой поперек лба заехал, тоже не врут. Взгляни, как ему колокол мозги раскрошил, точь-в-точь как он тому парню. Диву даюсь, почему дьявол среди ночи его тело не уволок, как труп Тэма Ландера с Мултернской мельницы.<br />— Ну, ты скажешь! Да кто дьявола в церкви видал?<br />— Да, видок у него такой, что самого сатану напугает. Но ты, пожалуй, прав. Вельзевул свое рыло в церковь и на кончик ногтя не сунет.<br />Пока конюх с приятелем обсуждали случившееся, сливки общества, собравшиеся посреди двора, отправили извещение коронеру в близлежащий городок Гекстэн.<br />К этому часу на потемневшем небе угасли последние лучи заходящего солнца; следовательно, до утра о дознании не могло быть и речи.<br />Чудовищные обстоятельства смерти не вызывали сомнений: причетник хотел обчистить церковь, собрал в саквояж всю серебряную утварь и лишился жизни, вынося со звонницы второй колокол: спускаясь по полусгнившей стремянке, он спиной вперед рухнул на пол и при падении сломал шею. Тяжелый колокол свалился прямо на него и острым ободом разрубил несчастному лоб.<br />Вряд ли найдется человек, который за одно мгновение был бы убит дважды.<br />Колокола и содержимое саквояжа причетник, видимо, собирался ночью переправить через озеро и закопать теми самыми киркой и лопатой в Клустедском лесу, а через пару часов незаметно вернуться в город — задолго до утра, пока никто его не хватился. Убегая с добычей, он наверняка намеревался произвести в церкви разгром, чтобы люди подумали, будто туда вломились грабители. Отвел бы подозрения от себя, а потом, дождавшись удобного случая, выкопал зарытое сокровище и — поминай как звали.<br />Тут-то и всплыли самые разнообразные сплетни, что ранее нашептывались у Тоби за спиной. Старая миссис Пуллен вспомнила, что, впервые увидев тощего причетника, упала в обморок и заявила доктору Линкоуту, что «этот прохвост» как две капли воды похож на разбойника, пристрелившего кучера в ту ночь, когда ее карету ограбили на дороге в Ханслоу-Хит. Отставной солдат с деревянной ногой тоже припомнил немало случаев, половину из которых до сих пор никто не принимал всерьез.<br />Теперь же общественное мнение ухватилось за них, как утопающий за соломинку.<br />На западе угас последний отблеск зари, сумерки сменились ночной мглой.<br />Публика, собравшаяся в гостиничном дворе, начала понемногу расходиться.<br />Наступила тишина.<br />Мертвого причетника оставили в темном каретном сарае, ключ от которого покоился в кармане Тома Скейлза, верного конюха из «Святого Георгия».<br />Часов около восьми старый конюх, покуривая трубку, стоял в одиночестве возле раскрытых дверей «Святого Георгия и дракона».<br />В морозном небе светила яркая луна. На дальнем берегу озера, словно призраки, вставали сумрачные горы. В воздухе не слышалось ни дуновения ветерка. Не шелестела ни одна веточка в безлистых кронах облетевших вязов. Ни малейшая рябь не нарушала темно-синей глади озера, мерцающей, как полированная сталь, отраженным сиянием луны. Ослепительно белела дорога, что вела от порога харчевни вдоль берега озера.<br />Среди темной листвы падуба и можжевельника белые колонны ворот викария маячили возле обочины, точно привидения. Венчающие их каменные шары глядели, словно головы, на случайного прохожего чуть левее харчевни, в сотне ярдов вверх по берегу озера.<br />На улицах не было ни души: обитатели тихого городка Голден-Фрайерс ложились рано. Никто не отваживался выходить за порог, кроме завсегдатаев, собравшихся в обеденном зале таверны.<br />Том Скейлз подумывал, не пойти ли обратно в кабачок. Ему было не по себе. В голову лезли мысли о мертвом причетнике: застывшее лицо так и стояло перед глазами.<br />В эту минуту до ушей конюха донесся далекий стук копыт по промерзшей дороге. «Еще один гость в нашу таверну», — инстинктивно подумал Том. Опытное ухо распознало, что всадник приближается по дороге из Дардейла, той самой, что, миновав широкое унылое торфяное болото, огибает южные отроги гор по ущелью Даннер-Клюк и, соединившись с Мардайкской дорогой, вступает в Годден-Фрайерс у берега озера, неподалеку от ворот викария.<br />В том месте возле поворота растет куртинка высоких деревьев; но луна светила над озером, и черные тени падали в сторону, не затемняя дорогу.<br />Топот копыт перешел в дробный перестук — невидимый всадник пустил лошадь галопом.<br />Том подивился, как далеко разносится в морозном воздухе стук копыт.<br />Догадка его оказалась верной. Незнакомец приближался по горной дороге со стороны Дарндейлского болота. Всадник, похожий на тень, окутанную дымкой лунного света, мчался галопом по ровной полоске дороги, огибающей берег озера, между воротами викария и «Святым Георгием». Видимо, он завернул за угол дома викария в тот миг, когда Том Скейлз, устав, на мгновение отвел глаза.<br />Конюху недолго довелось гадать, почему незнакомец пустил животное в столь яростный галоп и как получилось, что он услышал топот копыт, по меньшей мере, мили за три. Мгновение спустя лошадь остановилась у дверей таверны. Это был могучий вороной жеребец из породы ирландских гунтеров,[51 - Гунтер (англ. hunter — охотник) — порода крупных, сильных и выносливых лошадей, разводимая для спортивной охоты и скачек с препятствиями.] какие встречались в этих местах столетие назад. Такая скотина могла нести всадника весом в шестнадцать стоунов[52 - Стоун равен 6,5 кг.] из конца в конец страны. Добрый боевой конь. Волосок к волоску. Он фыркал, бил копытом, выгибал шею, не в силах спокойно стоять на месте — так не терпелось ему поскорее тронуться в путь.<br />Легко, как пушинка, всадник соскочил наземь. Был он высок, жилист. На плечах у него развевалась короткая мантия, голову венчала лихо заломленная треуголка, на ногах красовались высокие ботфорты, какие можно было увидеть в самых глухих уголках Англии вплоть до конца прошлого века.<br />— Держи поводья, — бросил он старому Скейлзу. — Нет нужды прогуливать или обтирать его — этот конь никогда не потеет и не устает. Задай ему овса и оставь в покое, пусть как следует наестся. Эй, в доме! — крикнул незнакомец: это старомодное приветствие до сих пор бытует в деревенской глубинке. Голос у него был зычный, низкий.<br />Том Скейлз повел коня в стойло. Тот оглянулся на хозяина и призывно заржал.<br />— Спокойней, старина, спешить некуда, — с грубым смехом крикнул незнакомец своему коню и зашагал в дом.<br />Конюх отвел жеребца в гостиничный двор. Проходя мимо ворот каретного сарая, за которыми покоился мертвый причетник, конь фыркнул, ударил копытом и пригнул голову, словно прислушиваясь к звукам, доносящимся изнутри, а затем снова издал короткое пронзительное ржание.<br />У конюха мороз пробежал по коже. Какое дело этой зверюге до лежащего в сарае мертвеца? Странная скотина нравилась ему все меньше и меньше.<br />Тем временем хозяин коня подошел к дверям таверны.<br />— Загляну-ка в обеденный зал, — пугающим басом заявил он буфетчику, встретившемуся в коридоре.<br />Он уверенно направился дальше, словно знал это заведение всю жизнь. Шагал он не спеша, с ленцой, однако мигом обогнал опешившего слугу и очутился в обеденном зале «Святого Георгия» прежде, чем буфетчик успел миновать полпути по коридору.<br />Сухие дрова в камине весело потрескивали, освещая просторную, но уютную залу. Языки пламени отражались в начищенных боках горшков и кастрюль, ярко блестели высокие стопки оловянных тарелок в посудных шкафах. По стенам плясали причудливые тени длинных связок лука и огромных окороков, свисавших с потолка.<br />И адвокат, и доктор, и даже сэр Джеффри Мардайкс не сочли ниже своего достоинства по столь необычному случаю выкурить трубочку у кухонного очага, в самой гуще сплетен и пересудов, разгоревшихся вокруг страшного события.<br />Рослый незнакомец вошел без приглашения.<br />Ему можно было дать лет сорок. Был он сухопар, сложен атлетически, с дочерна загорелым лицом и длинным костистым носом. На вид его можно было принять за испанца. Из-под полей шляпы яростно сверкали черные глаза, глубокий рубец «заячьей губы» делил пополам густую щетку черных усов.<br />Когда незваный гость появился на пороге, сэр Джеффри Мардайкс с трактирщиком при горячей поддержке доктора и адвоката в четвертый раз строили догадки о коварных замыслах Тоби Крука.<br />Незнакомец изобразил на лице подобие улыбки и приподнял шляпу.<br />— Как называется это место, джентльмены? — спросил он.<br />— Это город Голден-Фрайерс, — вежливо ответил доктор.<br />— Трактир «Святой Георгий и дракон», сэр; Энтони Тэрнбелл, к вашим услугам, — торжественно поклонился хозяин. Оба ответа прозвучали одновременно, словно доктор с трактирщиком хором распевали старинную балладу.<br />— «Святой Георгий и дракон», говорите, — повторил всадник, протягивая к очагу длинные руки. — Святой Георгий, он же король Георг, и дракон, то есть дьявол. Роскошный кумир у вас за порогом, сэр, ничего не скажешь. Заманиваете к себе невинных путников: и придворных, и бродяг, всякое лыко в строку, верно? Добро пожаловать каждый, лишь бы пил побольше! Свари-ка нам чашу-другую пунша. Я угощаю. Сколько нас тут? Посчитай и налей сколько нужно. Джентльмены, я намерен заночевать в этом заведении, конь мой стоит в конюшне. По какому поводу собралось столько приятных лиц? Что у вас — праздник или ярмарка? Сдается мне, я тут уже бывал; в прошлый раз вы глядели куда печальнее. Было это в воскресенье, самый тоскливый из праздников; и если бы не здешний причетник, мистер Крук, святой человек, впору бы совсем загоревать. — Он огляделся и, будто невзначай, заметил: — Ба! Не он ли это там?<br />Компания не на шутку перепугалась. Все, разинув рты, уставились в ту сторону, куда кивком указал незнакомец.<br />— Да нет, не он, откуда ему взяться? — с напускной уверенностью заявил трактирщик Тэрнбелл: ему отнюдь не улыбалось, чтобы по городу пошел слух, будто в «Святом Георгии» завелась нечистая сила. — С ним, сэр, случилось несчастье — он умер. Он уже не с нами и потому быть здесь никак не может.<br />Компания охотно поведала незнакомцу о случившемся во всех подробностях. Говорили все разом, заглушая друг друга, и никому из рассказчиков не удавалось произнести более двух фраз кряду без того, чтобы его перебили и поправили.<br />— Стало быть, он на небесах. Это так же верно, как то, что высидите здесь, — заявил незнакомец, дослушав рассказ. — Ну и ну! Хотел стащить церковный колокол и поплатился за это. Вот ведь как бывает! Эй, хозяин, налей выпить. Господь покарал причетника за то, что тот стянул церковный колокол, за который дергал десять лет! Ха-ха-ха!<br />— Полагаю, сэр, вы прибыли по Дардейлской дороге? — спросил доктор; народ в деревне любопытен. — Унылое это место — Дардейлское болото, верно, сэр? Всем ветрам открытое, особенно когда с другой стороны в горы поднимаешься.<br />— Мне все здесь нравится! И Дардейлское болото, гнилое и черное, как могила, и эта зазубренная стена, что вы называете дорогой, белая под луной, точно мелом вымазанная, и ущелье Даннер-Клюк, темное, как угольная яма, и эта таверна, и пылающий очаг, и вы, добрые люди, и этот славный пунш, и мертвец в каретном сарае. Где труп, там и стервятники. Эй, хозяин, налей-ка нам нектара. Пейте, джентльмены, все пейте. Заварите еще чашу. До чего божественно воняет алкоголь! Надеюсь, джентльмены, вам нравится пунш: весь пропитан специями, точно мумия. Пейте, друзья. Хозяин, наливай! Пейте! Плачу за всех!<br />Порывшись в кармане, гость достал три гинеи и сунул их в пухлую ладонь Тэрнбелла.<br />— Пусть пунш льется рекой. Я старый друг этого дома. Частенько сюда заглядывал. Я тебя, Тэрнбелл, хорошо знаю, хоть ты меня и не узнаешь.<br />— У вас передо мной фора, сэр, — произнес Тэрнбелл, вглядываясь в темное зловещее лицо — он готов был поклясться, что в жизни не встречал никого похожего на странного гостя. Но в кармане приятно позвякивали полновесные гинеи. — Надеюсь, сэр, вам тут понравится.<br />— Есть для меня комната?<br />— Да, сэр, кедровая спальня.<br />— Знаю ее, уютная каморка. Нет, мне больше пунша не надо. Позже, может быть.<br />Беседа шла своим чередом, но странный гость замолчал. Он уселся на дубовую скамью у камина и с наслаждением протянул к огню ноги и руки. Лицо его, однако, по-прежнему скрывалось под треуголкой.<br />Постепенно компания начала редеть.<br />Первым ушел сэр Джеффри Мардайкс, за ним потянулись гости попроще. По кругу шла последняя чаша пунша. Незнакомец вышел в коридор и приказал буфетчику:<br />— Принеси фонарь. Надо проведать коня. Зажги. Нет, не ходи за мной.<br />Долговязый путешественник взял у слуги фонарь и вышел на конский двор.<br />Том Скейлз, стоя посреди мощеного двора, разглядывал лошадей в окно конюшни, как вдруг кто-то потянул его за рукав. Вздрогнув, конюх обнаружил, что находится с глазу на глаз с тем самым человеком, о котором только что думал.<br />— Говорят, там есть на что посмотреть. — Незнакомец указал на каретный сарай. — Пойдем-ка взглянем.<br />В эту минуту Том Скейлз пребывал в таком смятении чувств, что с легкостью готов был покориться любому, кому не лень будет помыкать им. Он послушно поплелся вслед за гостем в каретный сарай.<br />— Войди и подержи мне фонарь, — приказал тот. — Заплачу как следует.<br />Старый конюх отпер висячий замок.<br />— Чего ты боишься? Войди и посвети ему в лицо, — велел неумолимый гость. — Открой заслонку и встань вон там. Нагнись, он тебя не укусит. Пошевеливайся, не то запру с ним на всю ночь!<br />Тем временем посетители «Святого Георгия» разошлись по домам.<br />Вскоре после этого Энтони Тэрнбелл, который, как и подобает хорошему хозяину, последним ложился в постель и первым вставал, окинул прощальным взглядом обеденный зал и хотел заглянуть напоследок в конский двор, как вдруг в кухню, шатаясь, ввалился бледный, как смерть, Том Скейлз. Волосы у него стояли дыбом. Он рухнул на дубовую скамью, дрожащей рукой утер пот со лба и, не в силах заговорить, хватал ртом воздух. Добрый глоток бренди вернул ему дар речи.<br />— У нас в доме сам дьявол! Ей-богу! Нужно послать за батюшкой. Пусть прочтет ему священное писание, глядишь, и прогонит нечистого. Господи, помилуй нас! Я, мистер Тэрнбелл, человек грешный. Вот те крест, нынче ночью я с ним под одной крышей не останусь.<br />— Ты о том черномазом с перебитым носом? У него карман набит гинеями, да конь фунтов пятьдесят стоит!<br />— Конь этот ездоку под стать. Все наши лошадки рядом с ним дрожмя дрожат и потом обливаются. Я их отвел подальше, в конюшню для почтовых, так они мимо него нипочем идти не хотели. Это еще не все. Смотрю я в окно на лошадок, а он подкрался и хвать за плечо. Велел мне открыть каретный сарай и держать ему свечу, пока он мертвеца разглядывать будет. Бог свидетель, я сам видел, как покойник глаза раскрыл и рот разинул, словно сказать что хочет. Меня как громом поразило. Волосы дыбом встали. Наконец я очнулся и завопил: «Эй! В чем дело?» А этот гад оглянулся на меня, точно дьявол, захохотал так гнусно и выбил фонарь из рук. Пришел я в себя уже во дворе. Луна светила ярко, и труп лежал на столе, где мы его оставили. Он как пнет дверь ногой! «Запри», — говорит. Я так и сделал. Вот ключ, возьмите, сэр. Он мне деньги предлагал, богачом, говорит, сделаю, если труп мне продашь, да вытащить поможешь.<br />— Да ну тебя! На что ему труп? Он же не костоправ, чтобы его резать. Дразнил он тебя, вот и все.<br />— Нет, труп ему нужен. Нам с вами невдомек, что он с ним сделает. Он его добудет, всеми правдами и неправдами, а добудет. Душу из меня вынет. Он из тех, что пугает добрых людей на Дардейлском болоте; там вся нечисть ночами собирается. Если только он не сам дьявол, спаси нас Господь.<br />— А где сейчас этот бес? — спросил хозяин, не на шутку встревожившись.<br />— Поднялся по черной лестнице к себе в комнату. Топал, как лошадь, удивляюсь, как вы не слыхали. Хлопнул дверью так, что весь дом затрясся. Черт его знает, бес он или кто. Позовем-ка лучше викария, пускай с ним потолкует.<br />— Ну и ну, парень, вот уж не думал, что тебя так легко напугать, — сказал хозяин, сам побелев, как простыня. — Хорошенькое будет дельце — раззвонить повсюду, что в доме завелась нечисть! Нашему заведению конец настанет. Ты уверен, что запер труп?<br />— Еще бы, сэр.<br />— Пошли, Том, оглядим напоследок двор.<br />Бок о бок, то и дело испуганно озираясь, они молча вышли во двор, большой, четырехугольный, со всех сторон окруженный конюшнями и прочими хозяйственными службами, стены которых на старинный манер укреплялись скрещенными темными балками.<br />Остановившись в тени, под скатом крыши, они внимательно оглядели двор и прислушались.<br />Было тихо.<br />Возле конюшни горел фонарь. Тони Тэрнбелл снял его с крюка и, придерживая Тома Скейлза за плечо, направился к каретному сараю. Пару шагов он тащил Тома за собой, потом остановился и толкнул его еще на шаг. Так, короткими перебежками, точно пехотинцы под огнем, они добрались до двери каретного сарая.<br />— Видишь, заперт крепко, — шепнул Том, указывая на замок — тот, хорошо различимый в свете луны, висел на своем месте. — Говорю тебе, пошли лучше обратно.<br />— А я тебе говорю, пошли туда! — храбро возразил трактирщик. — Чтоб я позволил всяким проходимцам шутки шутить с покойником! — Он указал на дверь сарая. — Утром явится коронер, а у нас никакого трупа — хорошенькое дело! — С этими словами трактирщик передал фонарь Тому и отпер висячий замок. — Зайди-ка, Том, — продолжал он. — Фонарь у тебя, взгляни, все ли так, как было.<br />— О нет, ради святого Георгия, только не я! — испуганно взмолился Том, отступая на шаг.<br />— Чего ты боишься? Дай фонарь, все одно я войду.<br />Трактирщик осторожно приоткрыл дверь и, высоко подняв фонарь, одним глазом заглянул в узкую щель, словно опасался, что в лицо ему вспорхнет неведомая птица. Не произнося ни слова, он опять запер дверь.<br />— Невредим, как вор на мельнице, — шепнул он товарищу. В тот же миг тишину разорвал грубый хохот, от которого встрепенулись и закудахтали куры на птичьем дворе.<br />— Вон он! — Том схватил хозяина за руку. — В окне!<br />Окно кедровой спальни на втором этаже было открыто, В темноте смутно вырисовывался черный силуэт человека, опиравшегося локтями на подоконник. Он смотрел на них сверху вниз.<br />— А глаза-то, взгляни! Горят, точно угли! — ахнул Том.<br />Зрение у трактирщика было похуже, чем у Тома, к тому же от страха у него поджилки дрожали.<br />— Эй, сэр, — окликнул гостя Тони Тэрнбелл, похолодев: он различил в темноте пылающий взгляд кроваво-красных глаз. — Добрым людям давно пора быть в постели и крепко спать!<br />— Крепко, как ваш причетник! — язвительно ответил постоялец.<br />— Пошли отсюда! — шепнул трактирщик конюху, дернув его за рукав.<br />Они вбежали в дом и заперли дверь.<br />— Надо было его пристрелить. — Трактирщик со стоном привалился к стене. — Не буду я ложиться, Том. Посиди со мной. Пойдем-ка в оружейную. Ни один подонок не утащит труп у меня со двора, пока я в силах нажать на курок.<br />Оружейной в «Святом Георгии» служила небольшая комнатка футов двенадцати в длину и ширину. Окно ее выходило на конный двор, и из него можно было охватить взглядом весь каретный сарай. Через узкое боковое окно была хорошо видна задняя дверь гостиницы, выходившая во двор.<br />Тони Тэрнбелл выбрал мушкетон — самое грозное оружие в доме — и зарядил его целой горстью пистолетных пуль.<br />Он накинул длинное пальто, какое надевал обычно по ночам, когда ходил на озеро пострелять диких уток. Том тоже экипировался как следует. Они сели у раскрытого окна, глядя во двор, залитый ярким светом луны.<br />Трактирщик положил мушкетон на колени. Оба, не отрываясь, всматривались в самые темные уголки двора. Дверь каретного сарая была заперта, и друзья чувствовали себя более или менее спокойно. Так прошел час, другой.<br />Часы пробили один раз. Тени немного сместились, однако луна по-прежнему заливала каретный сарай и конюшню, где стояла лошадь незнакомца.<br />Тэрнбеллу послышались шаги на черной лестнице. Том выглянул в боковое окно на заднюю дверь; от напряжения у него заслезились глаза. Энтони Тэрнбелл, затаив дыхание, прислушался у двери.<br />Тревога оказалась ложной.<br />Тэрнбелл вернулся к окну, выходящему во двор.<br />— Эй! Гляди-ка!<br />Из тенистого левого угла двора появилась рослая фигура незваного гостя в коротком плаще и ботфортах. Он распахнул дверь конюшни и вывел могучего черного коня. Провел его через двор к старому каретному сараю и, опустив поводья, оставил стоять у дверей, а сам направился к воротам и распахнул их ударом каблука. Створки задрожали сверху донизу. Незнакомец подошел к коню. При его приближении запертая дверь, за которой лежал мертвый причетник, отворилась сама собой. Он вернулся с трупом в руках, перекинул его через спину лошади и вскочил в седло.<br />— Огонь! — заорал Том. Раздался ужасающий грохот. В густом плюще вспорхнули тысячи воробьев. Яростно залаял сторожевой пес. В воздухе стоял звон и свист. Мушкетон разорвался на куски до самого приклада. Отдача швырнула трактирщика на пол. Тома Скейлза отбросило к стене оконной ниши, что избавило его от более серьезных повреждений. Всадник с чудовищной ношей выехал изворот, вдалеке угас его злорадный хохот.<br />Возможно, читатель слышал эту историю из уст Роджера Тэрнбелла, нынешнего хозяина таверны «Святой Георгий и дракон», внука того самого Тони, что заправлял в таверне в день кончины Тоби Крука. Он любит рассказывать ее в уютном обеденном зале, том самом, где черт угощал постояльцев горячим пуншем.<br />Я так и не узнал, кто из обитателей ада завладел трупом негодяя и что он с ним сделал. Прояснить это может бытующая в тех краях легенда о вампире, как две капли воды похожем на причетника Крука.<br />Страшный взрыв, раздавшийся после того, как Тэрнбелл выстрелил в убегавшего нехристя, в точности согласуется с мнением Эндрю Мортона, изложенным в любопытном трактате «История призраков».[53 - Имеется в виду трактат Даниеля Дефо «Опыт об истории и реальности привидений» («Essay on the History and Reality of Apparitions», 1727), выпущенный им под]<br />Вот что он пишет: «Предостерегаю опрометчивых храбрецов, утверждающих, что они не боятся нечистой силы, против того, чтобы они пытались бороться с ней обычным оружием, какое человек использует против человека. Они могут нанести себе непоправимый вред. Один такой смельчак выстрелил в привидение, и ружье разорвалось у него в руках на сотню обломков. Другой пытался проткнуть призрака шпагой — клинок разлетелся на куски и жестоко ранил хозяина в руку. Безумием было бы сражаться таким образом с любым потусторонним существом, будь то ангел или дьявол».<br /></span><br />The Dead Sexton, 1871</p> <p>Теги: готические рассказы,мертвый причетник</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Tue, 04 Aug 2020 18:58:09 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=393#p393 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=392#p392 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Призрак и костоправ</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/327041.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t327041.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t327041.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Перебирая бумаги моего бесценного и почитаемого друга — покойного Френсиса Перселла, который на протяжении почти полувека отправлял нелегкие обязанности приходского священника на юге Ирландии, я наткнулся на следующий документ. Подобных записей у него накопилось немало: он прилежно и неутомимо собирал старинные местные предания, какие в тех краях, где он проживал, бытуют в изобилии. Собирание и систематизация различных легенд было, сколько я помню моего друга, его излюбленным занятием, но мне и в голову не приходило, что тяга ко всяким странностям и чудесам настолько в нем окрепнет, что побудит его заносить плоды своих разысканий на бумагу, и впервые я узнал об этом только после того, как, став наследником его имущества, сделался, согласно завещанию, и обладателем всех его рукописей. Тем, кто сочтет склонность к литературным занятиям несовместимой со нравами и привычками сельского священника, надобно указать, что существовала некогда порода священнослужителей — представителей старой школы, ныне почти уже вымерших, чей кругозор был по многим причинам более широким, а литературные интересы более глубокими, нежели у питомцев Мэйнута.[47 - Имеется в виду колледж святого Патрика в городе Мэйнут (графство Килдар), основанный в 1795 г. для обучения католических священников.]<br />Необходимо, пожалуй, добавить, что поверье, подкрепленное нижеследующей историей — а именно о покойнике, обязанном на первых порах подносить свежую воду похороненным ранее соседям по кладбищу, которые томятся в чистилище от невыносимой жажды, на юге Ирландии распространено повсеместно. Пишущий эти строки готов поручиться за достоверность случая, когда почтенный и зажиточный фермер из графства Типперэри,[48 - Типперэри… — графство на юге Ирландии.] озабоченный мозолями почившей супруги, положил ей в гроб две пары башмаков: легкие — для сухой и тяжелые — для слякотной погоды, желая тем самым избавить ее от неудобств, связанных с неизбежными походами за водой для увлажнения иссохших глоток насельников чистилища. Между двумя похоронными процессиями, одновременно достигающими кладбища, возникают порой ожесточенные стычки: каждая сторона стремится обеспечить своему покойнику первенство погребения — и, следственно, избавить от возлагаемой на последнего постояльца должности пешего водоноса. Не столь давно имел место случай, когда представители конкурирующей процессии, из боязни лишить своего усопшего товарища этого неоценимого преимущества, избрали кратчайший путь на кладбище и, в нарушение одного из наиболее глубоко укоренившихся суеверий, попросту перебросили гроб через ограду, дабы, минуя кладбищенские ворота, опередить соперников. Нетрудно привести множество подобных примеров, наглядно свидетельствующих о прочности этого широко распространенного среди селян — жителей юга — предрассудка. Не стану, впрочем, долее обременять читателя предварительными пояснениями, но спешу представить его вниманию следующий текст:<br />Извлечение из рукописей его преподобия, покойного Френсиса Перселла, из Драмкулаха<br />Привожу эту историю по памяти со слов рассказчика, стараясь воспроизвести ее возможно точнее. Не лишним, вероятно, будет заметить, что язык у него был, как говорится, подвешен неплохо — и у себя в приходе он долгое время наставлял способную молодежь в тех науках, гуманитарных и естественных, какие считал нужным преподать: этим обстоятельством, надо думать, и объясняется присутствие в рассказе ряда ученых слов, употребленных не столько из-за их уместности, сколько ради благозвучия. Итак, приступаю, без дальнейших предисловий, к делу и предлагаю вашему вниманию рассказ об удивительных приключениях Терри Нила.<br />Да, история эта, конечно, диковинная, и говорить нечего, но такая же правда, как то, что вы здесь сидите; и, смею заявить, в семи приходах не найдется никого, кто сумел бы рассказать ее лучше и пунктуальнее, чем я, потому как случилась она с моим отцом — и я не раз ее слышал от него самого и, скажу не без гордости, словам и подписи моего отца можно было верить так же апелляционно, что и клятве любого сельского сквайра. Стоило какому-нибудь бедняге попасть в переделку — кто шел в суд давать показания в его пользу? Мой родитель, кто ж еще. Только сам-то он человек был честный и трезвенник — такого во всей округе не сыщешь; очень, правда, охочий пропустить стаканчик, зато лучше всякого другого смыслил в плотницком и столярном деле. А потому он взялся за ремесло костоправа, оно и понятно: никто не мог с ним сравниться в умении починить сломанную ножку стола или стула; и точно, народ к нему валом валил — что старые, что малые: такого на памяти старожилов еще не бывало. Так вот, Терри Нил (так звали моего отца) почувствовал, что на душе у него становится все легче, а кошелек все тяжелеет, и тогда он обзавелся небольшой фермой на земле сквайра Фелима, невдалеке от старого замка — местечко, скажу я вам, славное; и с утра до ночи к нему со всех сторон ковыляли бедолаги — кто с перебитой рукой, кто с ногой, и всем он вправлял кости куда следует. Итак, ваша милость, все обстояло распрекрасней некуда, однако был заведен такой обычай, чтобы кто-нибудь из селян в случае отъезда сэра Фелима сторожил по ночам старый замок, вроде как из любезности соседу, но очень уж неприятной была для них эта обязанность: каких только страхов не рассказывали о старом замке. Все в округе знали, да и сам я об этом слышал еще до того, как в первый раз надел башмаки, что дед нынешнего сквайра — добрый джентльмен, упокой, Господи, его душу! — завел привычку ровнехонько в полночь прогуливаться по замку с тех самых пор, как у него в голове лопнул кровяной сосуд, когда он вытаскивал из бутылки пробку, совсем как вы или я это делаем и, даст бог, еще будем делать, только не в этом суть. Старый сквайр, как я уже говорил, повадился вылезать из рамы, в которой он висел — то бишь портрет его, крушить вдребезги стаканы и бутылки — помилуй нас, Господи! — да выпивать до капли все, что ему попадалось под руку, хоть и не самое великое это прегрешение; а потом, если случалось зайти кому из домочадцев, мигом забирался обратно в раму и глядел оттуда с неповинным видом, точно ему и невдомек, кто там набедокурил, — такой вот проказливый старикашка.<br />Итак, ваша милость, я и говорю, как-то раз семейство сквайра задержалось в Дублине на недельку-другую, а потому, как обычно, кому-то из деревни надо было ночевать в замке, и на третью ночь настал черед пойти туда моему отцу.<br />— Вот ведь бочки-бочоночки! — говорит он сам себе. — Чего это ради я должен сидеть там сиднем всю ночь, пока старый бродяга, привидение, прости господи, будет разгуливать по всему замку и творить всякие бесчинства?<br />Но деваться было некуда, и вот он напустил на себя бесшабашный вид и, прихватив бутылку с выпивкой и бутылку со святой водой, пошагал, как стало смеркаться, к замку.<br />Дождило вовсю, вечер выдался мрачный, и уже совсем стемнело, когда мой отец добрался до замка; у входа он обрызгал себя святой водой и тут же понял, что должен малость хлебнуть спиртного, чтобы согреть нутро. Дверь ему отворил старый дворецкий — Лоренс Коннор; они с отцом издавна были на короткой ноге. Разглядев, кто стоит перед ним (а отец сообщил, что настал его черед сторожить замок), Лоренс предложил составить ему компанию и провести ночь вместе, и, будьте уверены, отец ломаться не стал.<br />— Растопим камин в зале, — говорит Ларри.<br />— А почему не в холле? — говорит отец.<br />— В холле топить нельзя, — говорит Ларри, — там в дымоходе старое галочье гнездо.<br />— Ну тогда, — говорит мой отец, — давай устроимся на кухне — не годится таким, как я, рассиживаться в залах.<br />— Нет-нет, Терри, — говорит Лоренс, — уж если блюсти старинный обычай, так блюсти его как должно, честь по чести.<br />«Черт бы побрал этот старинный обычай», — говорит мой отец, но говорит про себя: не хотелось ему показать Лоренсу, будто он чего-то побаивается.<br />— Ладно, Лоренс, — говорит он вслух. — Будь по-твоему. — И оба идут сначала на кухню дождаться, пока в зале разожгут камин, а дело это минутное.<br />Значит, так, ваша милость: вскорости поднялись они в гостиную и расположились поудобнее возле камина; принялись калякать о том о сем, курить и отпивать по глоточку из бутылки, а в огонь подбросили побольше торфа и коряг — хорошенько прогреть свои голяшки.<br />Так вот, сэр, я и говорю: покуривали они себе и беседовали по душам, пока Лоренса не начало клонить в сон, что и понятно — служил он в замке невесть сколько лет и поневоле привык подолгу спать.<br />— Ну нет, это никуда не годится, — говорит мой отец, — ты, смотрю, уже вовсю клюешь носом.<br />— Ах ты, черт, — говорит Ларри, — да я всего на минутку прикрыл глаза, они у меня от табачного дыма слезятся. А тебе нечего мне пенять, — сурово говорит он (уж очень он был обидчив — упокой, Господи, его душу!), — давай валяй дальше, рассказывай, я тебя слушаю внимательно, — говорит он и опять закрывает глаза.<br />Ну, отец мой увидел, что спорить с ним без толку, и стал рассказывать дальше. Будто нарочно, это была история о Джиме Салливане и его старом козле — куда как веселая и уж такая занятная, что и садовая соня уши навострит, а уж христианин — и подавно встрепенется. Но, ей-богу, чтоб так рассказывать, как мой отец, — такого еще никто не слыхивал: он что есть мочи выкрикивал каждое слово, лишь бы Ларри не уснул, но все понапрасну; только осип, а Ларри О’Коннор, не дождавшись конца истории, пустил такой храп, что твоя прохудившаяся волынка.<br />— Язви его, — говорит мой отец, — только этого недоставало, — говорит он, — старый пройдоха! Прикинулся моим другом, а сам захрапел, и сиди теперь тут с ним на пару по соседству с призраком, — говорит он. — Да сохранит нас Крест Господний! — говорит он и уже собрался встряхнуть Лоренса как следует, да сообразил, что если его растолкать, то старикан уж точно отправится к себе в постель, а оставаться в зале одному как перст вовсе ему не улыбалось.<br />— Ну, так тому и быть, — говорит мой отец. — Не стану беднягу тревожить. Не по-дружески это как-то, не по-людски, — говорит он, — досаждать человеку, когда его сон сморил. Хорошо бы только, — говорит он, — заодно с ним храпака задать.<br />И тут он принялся расхаживать взад-вперед по гостиной и бормотать молитвы, пока не взмок с головы до пят — не при вас, ваша милость, будь сказано. Но от молитв оказалось мало проку, и потому волей-неволей пришлось моему отцу выцедить примерно с пинту горячительного, чтобы хоть капельку успокоиться.<br />— Эх, — говорит он, — вот бы и мне так вольготно устроиться, как Ларри. А не попробовать ли, — говорит он, — вздремнуть? — И с этими словами придвинул большое кресло поближе к Лоренсу, да и устроился в нем поудобнее.<br />Однако вот о какой странной штуке я забыл упомянуть. Мой отец никак не мог, сколько ни старался, не взглядывать изредка на картину, и всякий раз ему мерещилось, будто глаза с портрета за ним следят и, мигая, вроде как его провожают, куда бы он ни двинулся.<br />— Так-так, — говорит он, едва в этом уверился, — вот не повезло, так не повезло, не миновать мне сегодня беды, раз уж я угодил в это проклятое место, — говорит он, — но от перепуга теперь никакой пользы, коли помирать, так помирать храбро, — говорит он.<br />Да, ваша милость, мой отец уж постарался изо всех сил держаться молодцом, и ему раза два-три даже показалось, будто он совсем засыпает, однако уснуть ему мешала буря: большущие вязы за окном стонали и скрипели под ветром, который выл и ревел в дымоходе. Один порыв был до того свирепый, что можно было подумать — стены замка вот-вот рухнут до основания. И вдруг все вмиг улеглось — и стало тихо-тихо, будто в июльский вечер. Да, ваша милость, не прошло и трех минут, как моему отцу послышался какой-то шорох со стороны камина; отец чуточку приоткрыл глаза и явственно увидел, как старый сквайр выбирается из картины: плащ он скинул с плеч, а сам ступил на каминную полку — и потом спрыгнул на пол. Так вот, осторожный старый негодник — отцу подумалось, что подлее этой выходки и быть не может, — прежде чем приступить к разным пакостям, замер на минутку и прислушался, крепко ли оба они с Ларри спят, а когда достоуверился, что все тихо и мирно, протянул руку к бутылке виски, ухватил ее и одним махом опрокинул в себя чуть ли не целую пинту. И затем, ваша милость, этаким образом подкрепившись, осторожненько поставил бутылку на прежнее место — аккурат туда, где она и стояла. После чего призрак как ни в чем не бывало взялся мерить зал шагами с таким трезвым и внушительным видом, будто сроду не вытворял ничего подобного. И всякий раз, когда он проходил мимо моего отца, от него нестерпимо разило серой, и вот тогда у отца душа по-настоящему ушла в пятки: уж он-то в точности знал, что ад именно серой провонял насквозь — прошу прощения у вашей милости. Во всяком случае, он частенько слышал об этом от преподобного отца Мэрфи, который уж наверняка знал, что к чему; теперь-то он тоже на том свете — упокой его душу, Господи! Что ж, ваша милость, мой отец крепился, как только мог, до тех пор, пока призрак не приблизился к нему вплотную — и тут запах серы ударил ему в ноздри с такой силой, что дыхание у него перехватило, он раскашлялся безо всякого удержу и едва не вывалился из кресла, в котором сидел.<br />— Хо-хо! — говорит сквайр, остановившись в двух шагах от моего отца и пристально его оглядывая. — Да никак это ты, Терри Нил? Ну и как живешь-можешь?<br />— Рад служить вашей милости, — говорит мой отец (еле ворочая языком — он был ни жив ни мертв от страха), — и счастлив увидеться сегодня с вашей милостью, — говорит он.<br />— Теренс, — говорит сквайр, — ты человек уважаемый, — (а это была истинная правда), — и трудолюбивый, к тому же настоящий трезвенник — воистину образец трезвости для целого прихода, — говорит он.<br />— Благодарю вашу милость, — говорит мой отец, собравшись с духом, — вы, как джентльмен, всегда отличались учтивостью в речах — упокой, Господи, вашу милость.<br />— Упокой, Господи, мою милость? — говорит призрак (физиономия у него прямо-таки побагровела от ярости). — Упокой мою милость? — говорит он. — Ах ты, деревенский невежа, — говорит он, — подлый ты, жалкий неуч, где, в какой конюшне ты позабыл свои манеры? Если я и мертв, то это не моя вина, — говорит он, — и не таким, как ты, тыкать меня в это носом при каждом удобном случае, — говорит он, топнув ногой так, что половица под ним чуть не провалилась.<br />— Ох-ох, — говорит мой отец, — я и вправду всего лишь бедный жалкий неуч, — говорит он.<br />— Он самый! — говорит сквайр. — Но так или иначе, — говорит он, — я не для того, чтобы выслушивать твои глупости и лясы с тобой точить, сюда взошел… сошел то есть, — говорит он (оговорка хоть и малозаметная, но мой отец ее мимо ушей не пропустил). — А теперь послушай, Теренс Нил, — говорит он, — я всегда хорошо относился к Патрику Нилу, твоему деду, — говорит он.<br />— Точно так, ваша милость, — говорит мой отец.<br />— И кроме того, полагаю, что я всегда был трезвым, добропорядочным джентльменом, — говорит сквайр.<br />— Именно так, ваша милость, — говорит мой отец (в жизни он так нагло не врал, но поделать с собой ничего не мог).<br />— Так вот, — говорит призрак, — хотя голова у меня всегда была трезвая, трезвее, чем у многих, по крайней мере у многих джентльменов, — говорит он, — и, невзирая на то что временами я представлял собой образец истинного христианина и щедро благодетельствовал беднякам, — говорит он, — невзирая на все это, там, где я обретаюсь сейчас, мне приходится совсем не так легко, как я имел основания рассчитывать, — говорит он.<br />— Надо же, какая досада! — говорит мой отец. — Быть может, ваша милость желала бы перемолвиться словечком с преподобным отцом Мэрфи?<br />— Придержи язык, презренный нечестивец, — говорит сквайр, — вовсе не о душе я думаю; твое нахальство меня просто бесит — заговорить с джентльменом о его душе, да еще когда не душа у него не на месте, а совсем другое, — говорит он, хлопнув себя по бедру. — Мне нужен тот, кто в этом деле смыслит, — говорит он. — Нет, не душа меня беспокоит, — говорит он, усаживаясь напротив моего отца, — не душа, гораздо больше беспокоит меня правая нога, которую я подвернул возле охотничьей засады в Гленварлохе в тот день, когда сгубил черного Барни.<br />(Мой отец выяснил впоследствии, что это был любимый жеребец сквайра, который сломал себе хребет под его седлом, когда перепрыгнул через высокий забор вдоль оврага.)<br />— Надеюсь, — говорит мой отец, — что не этим убийством ваша милость так обеспокоена?<br />— Придержи язык, болван, — говорит сквайр, — и я тебе расскажу, почему меня моя нога так беспокоит, — говорит сквайр. — Там, где я провожу основную часть своего времени, за исключением короткого отпуска, чтобы здесь рассеяться, — говорит он, — я вынужден ходить пешком гораздо больше, чем привык в своей прошлой жизни, — говорит он, — и много сверх того, чем это полезно для моего здоровья. Должен тебе сказать, что тамошний народ на удивление охоч до свежей и прохладной воды — за неимением питья получше; притом климат в тех краях чрезвычайно жаркий, а удовольствие это маленькое, — говорит он. — Мне же поручено обеспечивать жителей водой для питья, хотя ее-то мне самому достается с гулькин нос. Работенка хлопотная и утомительная, можешь мне поверить, — говорит он, — потому как все жители до единого водохлебы каких поискать, не набегаешься: только принесу, ан глядь, на донышке уже сухо, но что меня вконец убивает, так это моя хромота. И я хочу, чтобы ты дернул меня как следует за ногу и вправил сустав на место, — говорит он. — Собственно, именно это мне от тебя и нужно, — говорит он.<br />— Как будет угодно вашей милости, — говорит мой отец (хотя валандаться с призраком ему хотелось меньше всего), — но только вряд ли я посмею обращаться с вашей милостью таким образом, — говорит он, — я ведь так поступаю только с простым людом, вроде меня самого.<br />— Хватит болтать! — говорит сквайр. — Вот тебе моя нога, — говорит он и задирает ее повыше. — Тяни, коли жизнь тебе не безразлична, — говорит он, — а коли откажешься, я своим потусторонним могуществом искрошу все твои собственные кости в мелкий порошок, — говорит он.<br />Заслышав такое, отец понял, что деваться ему некуда, а потому ухватил сквайра за ногу и начал тянуть — тянул-тянул до тех пор, пока (прости господи) пот его не прошиб и ручьями не потек по лицу.<br />— Тяни, черт бы тебя побрал, — говорит сквайр.<br />— Рад стараться, ваша милость, — говорит мой отец.<br />— Тяни сильнее, — говорит сквайр.<br />Отец тянет его за ногу и чуть не лопается от натуги.<br />— Глотну-ка я капельку, — говорит сквайр и протягивает руку к бутылке. — Надобно немного взбодриться, — говорит он, хотя выглядел бодрее некуда. Но, какой он ни был ловкач, тут дал маху и ухватил совсем не ту бутылку. — Твое здоровье, Теренс, — говорит он, — давай-ка тяни, будто за тобой черти гонятся. — И с этими словами подносит к губам бутыль со святой водой, но не успел к ней прикоснуться, как взревел диким голосом (можно было подумать, что стены замка рассыплются) и дернулся так, что нога оторвалась и осталась в руках у отца. Сквайр перекувырнулся через столешницу, а мой отец, перелетев в другой конец зала, рухнул плашмя на пол.<br />Когда мой отец пришел в себя, через дребезжавшие от ветра ставни проникали веселые солнечные лучи, а сам он лежал на спине, стиснув в руке ножку одного из старых громадных кресел. Конец ножки, вывороченной из гнезда с мясом, глядел в потолок, а старина Ларри, как водится, наполнял комнату оглушительным храпом. Тем же утром мой папаша отправился к преподобному отцу Мэрфи и с того самого дня вплоть до самой кончины не пренебрегал исповедью и не пропускал ни единой мессы, а его рассказу про случай в замке верили тем больше, чем реже он его повторял. Что касается сквайра, его призрак — то ли потому, что святая водица пришлась ему не по вкусу, то ли потому, что лишился ноги, — в замке больше не показывался.<br /></span><br />The Ghost And The Bone-Setter, 1838<br />перевод С. Сухарева</p> <p>Теги: готические рассказы,призрак и костоправ</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Tue, 04 Aug 2020 18:50:12 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=392#p392 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=391#p391 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Гость мистера Тестатора</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/169463.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t169463.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t169463.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Когда мистер Тестатор поселился в Лайонз-Иннс,[43 - Лайонз-Инн. — Гостиница с таким названием была известна в Лондоне с 1414 г.] обставить комнаты ему было почти что нечем: для спальни кое-какая мебель нашлась, а вот гостиная совсем пустовала. Коротать долгие зимние месяцы среди голых неуютных стен оказалось испытанием нелегким и куда как тягостным.<br />Однажды, засидевшись над бумагами далеко за полночь, мистер Тестатор обнаружил вдруг, что запас угля иссяк; работы же было еще предостаточно. Уголь хранился в подвале, куда он ни разу до той поры не заглядывал. Ключ, однако, лежал на каминной полке; если спуститься вниз и отпереть нужную дверь, там наверняка отыщется уголь, принадлежащий ему, рассудил мистер Тестатор. Служанка мистера Тестатора жила где-то по другую сторону Стрэнда,[44 - Стрэнд — одна из главных улиц в центральной части Лондона, соединяет Вест-Энд с Сити. «Strand» по-английски означает «берег»: в старину улица шла непосредственно вдоль реки Темзы.] в неведомой крысиной норе на берегу Темзы; там, в путанице тупиков и проулков, обитали угольщики и водовозы (в те времена эти достойные призвания еще не вывелись). Повстречаться на лестнице с соседями мистер Тестатор не опасался: постояльцам Лайонз-Инна по ночам было не до блужданий. Они видели сны, пили, проливали чувствительные слезы или предавались философским раздумьям, заключали пари, ломали головы над предъявленными счетами — словом, были заняты кто чем. Мистер Тестатор взял в одну руку опустевшее ведерко, в другую — ключ и свечу и сошел по лестнице в окутанные непроглядной тьмой подземные убежища, где грохот запоздавших карет уподоблялся раскатам грома над головой, а водопроводные трубы напоминали Макбета тем, что тщетно пытались выговорить «аминь», застрявшее у них в глотке.[45 - …водопроводные трубы напоминали Макбета… — Ср.:Что не дало мне вымолвить «аминь»?Молитвы я алкал, но комом в горле«Аминь» застряло. —Шекспир. Макбет, II, 2,— Пер. Ю. Корнеева.] Помыкавшись без толку у длинного ряда низких дверец, мистер Тестатор кое-как изловчился повернуть ключ в одном насквозь проржавевшем замке. Не без натуги отворив дверь, он увидел, однако, внутри каморки вместо угля целую кучу беспорядочно нагроможденной мебели. Смущенный нечаянным покушением на чужую собственность, мистер Тестатор поспешил прикрыть дверь и вновь запер ее на замок. Отыскав в конце концов свой уголь, он наполнил им ведерко и вернулся к себе в комнату.<br />В шестом часу, зябко поеживаясь, мистер Тестатор забрался в постель, но мысль об увиденной мебели не выходила у него из головы. Особенно хотелось ему обладать письменным столом — и как раз такой, наиудобнейший для писания стол, рисовавшийся прежде только в мечтах, он обнаружил в подвале. Утром, когда служанка явилась из своей норы кипятить для мистера Тестатора чайник, он довольно искусно перевел разговор на подвалы как вместилище ненужной мебели, однако деловитая, но нелюбознательная особа связать в мыслях вышеназванные понятия была не в — состоянии. За завтраком мистер Тестатор продолжал размышлять о мебели; ему припомнилось, что висячий замок совсем заржавел; мебель, следовательно, пылилась в подвале уже целую вечность. Быть может, о ней забыли, а самого владельца давным-давно нет на свете? Промаявшись с неделю в безуспешных попытках разузнать что-либо об этом таинственном владельце, мистер Тестатор вознамерился позаимствовать у него на время письменный стол. Каковое намерение и осуществил той же ночью.<br />Очень скоро мистер Тестатор счел позволительным взять из подвала и кресло-качалку, затем — этажерку для книг, потом — кушетку и, в довершение всего, ковер. Тут у него появилось ощущение, что в мебели «зашел он слишком далеко»[46 - «..зашел он слишком далеко»… — Ср.: «Я по крови/ Зашел так далеко» (Шекспир. Макбет, III, 4).] и потому ничего не изменится, если он позаимствует гарнитур полностью. Итак, вся мебель перекочевала в руки мистера Тестатора… Заветную дверцу он не забывал тщательно запирать за собой на замок, теперь он запер ее самым надежным образом и, как надеялся, навсегда. Прокрадываясь по лестнице под покровом ночи и пугливо озираясь при малейшем шорохе, мистер Тестатор чувствовал себя злокозненным преступником, самое меньшее — похитителем трупов. Приносимые им предметы обстановки казались плотно укутанными в голубой мех — и ему приходилось подолгу, втайне от почивавших сожителей, возиться с добычей, наводя на полированную поверхность блеск и претерпевая угрызения совести, едва ли сопоставимые с душевными муками раскаявшегося убийцы.<br />Минуло два-три года, и мало-помалу мистер Тестатор свыкся с приятным убеждением, что взятая напрокат мебель безраздельно принадлежит ему. В этом благодушном состоянии он и пребывал, наслаждаясь домашним покоем. Но вот однажды поздним вечером на лестнице послышались вдруг шаги: кто-то остановился за порогом, нашаривая дверной молоток; тишину возмутил один-единственный могучий и полновесный удар, мгновенно выбросивший мистера Тестатора из кресла-качалки, которое словно было снабжено ради подобной оказии специальной пружиной.<br />Со свечой в руке мистер Тестатор устремился к выходу и отворил дверь. За порогом стоял джентльмен очень высокого роста и с мертвенно-бледным лицом, на редкость ссутуленный и узкогрудый, с необыкновенно красным носом, — джентльмен, по виду которого нетрудно было заключить, что жизнь изрядно его потрепала. Незнакомец был облачен в длинное изношенное пальто черного цвета, застегнутое не столько на пуговицы, сколько посредством булавок; под мышкой он держал зонтик без ручки, чем смахивал на волынщика.<br />— Прошу меня простить, — начал незнакомец, — но не скажете ли вы мне… — Тут он умолк, пристально вглядываясь в меблировку комнаты.<br />— Что именно? — торопливо спросил мистер Тестатор, с беспокойством проследив за направлением взгляда посетителя.<br />— Прошу меня простить, — повторил незнакомец, — но… Я отнюдь не собираюсь учинять вам допрос, однако… Не подводят ли меня глаза — или же кое-что в этой комнате, насколько я вижу, принадлежит мне?<br />Мистер Тестатор, заикаясь, пустился было в объяснения, что он, мол, и понятия не имел — и так далее, и тому подобное, а незнакомец тем временем шагнул мимо него прямо в комнату. Сохраняя сверхъестественную невозмутимость, заставившую мистера Тестатора похолодеть от ужаса, посетитель внимательно осмотрел в первую очередь письменный стол и веско констатировал: «Мой!»; затем перешел к креслу-качалке и проговорил: «Мое!»; далее обратился к книжной этажерке и заметил: «Тоже моя!»; наклонившись, завернул угол ковра со словами: «И это мое!»; таким образом он обошел всю комнату и потрогал каждый предмет, сопровождая свое обследование неизменным восклицанием. К концу инспекционной процедуры мистер Тестатор уяснил совершенно недвусмысленно, что посетитель, вне всякого сомнения, находится под сильнейшим воздействием крепкого спиртного напитка (если блюсти точность — джина). Джин, впрочем, ни в малейшей степени не повлиял ни на твердость речи, ни на твердость поступи визитера, скорее наоборот — придал его дикции и осанке особую торжественность.<br />Мистер Тестатор с отчаянием предвидел свою близкую и неотвратимую гибель, ничуть не сомневаясь в страшном наказании, неминуемо ожидавшем его за чудовищно легкомысленное деяние, всю безмерную преступность коего он впервые начал осознавать. После длительной паузы, на протяжении которой хозяин и гость неотрывно глядели друг другу в глаза, мистер Тестатор дрожащим голосом вымолвил:<br />— Сэр, я как нельзя лучше отдаю себе отчет в том, что вы вправе потребовать от меня как исчерпывающего объяснения, так и полного возмещения нанесенного вам ущерба. За этим дело не станет, поверьте. Позвольте мне только обратиться к вам с нижайшей просьбой: подавите, умоляю вас, совершенно законное неудовольствие, отбросьте совершенно понятный и естественный гнев — и давайте вместе…<br />— …Пропустим по стаканчику! — подхватил незнакомец. — Ничуть не возражаю.<br />Мистер Тестатор собирался предложить посетителю совместно, без излишней горячности, обсудить сложившуюся ситуацию, однако с величайшим облегчением согласился с внесенной поправкой. Он поставил на стол графинчик с джином и принялся хлопотать у огня — но, вернувшись с кипятком и сахаром, обнаружил, что графинчик наполовину пуст. Остаток джина посетитель прикончил уже в разбавленном виде. Не прошло и часа, как с церкви Сент-Мэри на Стрэнде донесся перезвон колоколов. Наливая и опустошая бокал, посетитель то и дело бормотал себе под нос:<br />— Мое! Мое! Мое!<br />Выпивка иссякла, и мистер Тестатор озадаченно гадал, что последует за этим, но тут незнакомец поднялся и еще более веским тоном осведомился:<br />— В котором часу утра, сэр, вам это будет всего удобнее?<br />— Может быть, в десять? — наобум предложил мистер Тестатор.<br />— Очень хорошо, сэр, — поддакнул посетитель. — Ровно в десять, минута в минуту, я буду на месте. — Окинув мистера Тестатора долгим взглядом, он добавил: — Да благословит вас Бог, сэр! Как поживает ваша супруга?<br />Мистер Тестатор, будучи убежденным холостяком, с большим чувством ответил:<br />— Бедняжка, она очень встревожена, однако в остальном все совершенно благополучно, благодарю вас.<br />Услышав это заверение, незнакомец медленно откланялся и, спускаясь по лестнице, дважды растянулся во весь рост.<br />С тех самых пор никто о нем больше ничего не слышал. Кем был этот нежданный гость — привидением, которое понудила облечься плотью больная совесть; случайным забулдыгой или же подгулявшим законным владельцем мебели — неизвестно; благополучно ли добрался он до дома или же вообще не имел пристанища; скончался на дороге от перепоя или запой у него только начинался, — все это также навсегда осталось окутано мраком. Но именно такова история, переданная в качестве достоверной (вкупе со всей завещанной обстановкой) мистером Тестатором второму арендатору меблированных комнат на верхнем этаже сумрачного Лайонз-Инна.<br /></span><br />«Путешествие не по торговым делам» (первое издание в 1860 г.)<br />Пер. С. Сухарева</p> <p>Теги: готические рассказы,гость мистера Тестатора</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Mon, 03 Aug 2020 19:51:11 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=391#p391 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=390#p390 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>История&#160; торгового агента</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/214230.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t214230.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t214230.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">«Мой дядя, джентльмены, — начал торговый агент, — был один из самых жизнерадостных, приятных и остроумных людей. Жаль, что вы его не знали, джентльмены. А впрочем, нет, джентльмены, не жаль! Если бы вы его знали, то по законам природы были бы вы все теперь или в могиле, или во всяком случае так близко от нее, что сидели бы по домам и не показывались в обществе, а, значит, я бы лишился бесценного удовольствия беседовать сейчас с вами. Джентльмены, жаль, что ваши отцы и матери не знали моего дяди — они были бы в восторге от него — в особенности ваши почтенные маменьки, это я наверняка знаю. Если бы из многочисленных добродетелей, его украшавших, надлежало выбрать две, превосходящие все остальные, то я бы сказал, что это было искусство приготовлять пунш и петь после ужина. Простите, что я останавливаюсь на этих печальных воспоминаниях о почтенном покойнике, — не каждый день встретишь такого человека, как мой дядя.<br />Джентльмены, я всегда считал весьма существенным для характеристики дяди то обстоятельство, что он был близким другом и приятелем Тома Смарта, агента большой торговой фирмы „Билсон и Сдам“, Кейтетон-стрит, Сити. Дядя работал у Тиггина и Уэллса, но долгое время разъезжал по тем же дорогам, что и Том. И в первый же вечер, когда они встретились, дяде по душе пришелся Том, а Тому по душе пришелся дядя. Не прошло и получаса, как они уже побились об заклад на новую шляпу, кто из них лучше приготовит кварту пунша и кто скорее ее выпьет. Дяде досталось первенство по части приготовления, но Том Смарт на половину чайной ложечки обставил дядю. Они выпили еще по кварте на брата за здоровье друг друга и с тех пор стали закадычными друзьями. Судьба делает свое дело, джентльмены, от нее не уйдешь.<br />На вид мой дядя был чуточку ниже среднего роста, малость потолще обыкновенной породы людей, с румянцем немножко ярче. Симпатичнейшее лицо было у него, джентльмены, похож на Панча,[31 - Панч — главный персонаж (типа русского Петрушки) традиционных (с периода Реставрации) уличных кукольных представлений: горбун с огромным крючковатым носом и острым подбородком.] но подбородок и нос благообразнее. Глаза у него всегда добродушно подмигивали и поблескивали, а улыбка — не какая-нибудь бессмысленная деревянная усмешка, а настоящая веселая, открытая, благодушная улыбка — никогда не сходила с его лица. Однажды он вылетел из своей двуколки и ударился головой о придорожный столб. Он свалился, оглушенный ударом, и лицо у него было так исцарапано гравием, насыпанным возле столба, что, по собственному выражению дяди, родная мать не узнала бы его, вернись она снова на землю. И в самом деле, джентльмены, поразмыслив об этом, я тоже считаю, что она бы его не узнала: дяде было два года семь месяцев, когда она умерла, и очень возможно, что, не будь даже гравия, его сапоги с отворотами не на шутку озадачили бы добрую леди, не говоря уже о его веселой красной физиономии. Как бы там ни было, а он свалился у столба, и я не раз слыхал от дяди, что, по словам человека, который его подобрал, он и тут улыбался так весело, словно упал для собственного удовольствия, а когда ему пустили кровь и у него обнаружились слабые проблески сознания, он первым делом уселся в постели, захохотал во все горло, поцеловал молодую женщину, державшую таз, и потребовал баранью котлету с маринованными грецкими орехами. Джентльмены, он был большим любителем маринованных грецких орехов. Всегда говорил, что они придают вкус пиву, если поданы без уксуса.<br />В пору листопада мой дядя совершал большое путешествие, собирая долги и принимая заказы на севере: из Лондона он ездил в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго опять в Эдинбург, а оттуда на рыболовном судне в Лондон. Да будет вам известно, что вторую поездку в Эдинбург он совершал для собственного удовольствия. Бывало, отправлялся туда на неделю повидать старых друзей; позавтракает с одним, закусит с другим, пообедает с третьим, а поужинает с четвертым, и, стало быть, всю неделю занят. Не знаю, случалось ли кому из вас, джентльмены, отведать настоящий сытный шотландский завтрак, а потом среди дня закусите, бушелем[32 - Бушель — 36,37 литра.] устриц и выпить этак дюжину бутылок эля и один-два стаканчика виски. Если случалось, то вы согласитесь со мной, что нужна очень крепкая голова, чтобы после этого еще пообедать и поужинать.<br />Но, да помилует бог ваши души, дяде моему все это было нипочем! Он себя так приучил, что для него это была детская забава. Я слыхал от него, что в любой день он мог перепить уроженцев Данди[33 - Данди — четвертый по величине город в Шотландии.] и вернуться после того домой, даже не шатаясь; однако же, джентльмены, у дандийцев такие крепкие головы и такой крепкий пунш, что крепче вряд ли вы найдете между двумя полюсами. Я слыхал, как житель Глазго и житель Данди старались перепить друг друга и пили пятнадцать часов, не вставая с места. Оба задохлись в один и тот же момент, насколько это удалось установить, и все-таки, джентльмены, если не считать этого, они были в полном порядке.<br />Как-то вечером, ровно за двадцать четыре часа до отплытия в Лондон, мой дядя ужинал у своего старого друга, члена городского совета Мак — имярек и еще четыре слога, — который проживал в старом Эдинбурге. Тут была жена члена городского совета, и три дочки члена городского совета, и взрослый сын члена городского совета, и трое-четверо дюжих хитрых старых шотландцев с косматыми бровями — член городского совета позвал их, чтобы почтить моего дядю и повеселиться. Ужин был превосходный. Подали копченую лососину, копченую треску, баранью голову, фаршированный бараний желудок — знаменитое шотландское блюдо, джентльмены, — о нем мой дядя говаривал, что, поданное на стол, оно всегда напоминает ему живот купидона, — и еще много разных вещей, очень вкусных, хотя я и позабыл, как они называются. Девицы были хорошенькие и симпатичные, жена члена городского совета — чудеснейшее создание в мире, а мой дядя был в прекраснейшем расположении духа. И вот весь вечер молодые леди хихикали и визжали, старая леди громко смеялась, а член городского совета и другие старики непрерывно хохотали так, что даже побагровели. Что-то не припоминаю, сколько стаканов тодди[34 - Тодди — излюбленный напиток шотландцев: горячий пунш (смесь крепкого спиртного напитка — преимущественно виски — с водой и сахаром, приправленная лимоном).] выпил каждый после ужина, но мне известно, что около часу ночи взрослый сын члена городского совета затянул было первый куплет „Вот Уилли пива наварил“,[35 - «Вот Уилли пива наварил…» — Первая строка стихотворения Роберта Бернса «Willie brew’d a peck о’ maut» (1789). В переводе С. Маршака — «Наш Вилли пива наварил».] но впал в беспамятство, а так как за последние полчаса только он да дядя были видны над столом красного дерева, то дяде моему пришло в голову, что пора подумать и об уходе — ведь пить-то начали с семи часов вечера, чтобы дядя мог вовремя попасть домой. Но, рассудив, что невежливо будет уйти внезапно, дядя сам себя выбрал в председатели, приготовил еще стаканчик тодди, встал, чтобы произнести тост за свое собственное здоровье, обратился к самому себе с блестящей хвалебной речью и выпил с большим энтузиазмом. Однако никто не проснулся. Тогда мой дядя пропустил еще стаканчик, на этот раз не разбавляя водой, чтоб тодди ему не повредило, и, схватив шляпу, вышел на улицу.<br />Ночь была ненастная. Захлопнув за собой дверь, дядя покрепче нахлобучил шляпу, чтобы не сорвало ветром, засунул руки в карманы и воззрился на небо, желая определить, какова погода. Облака неслись с головокружительной быстротой, то застилая луну, то позволяя ей красоваться во всем великолепии и заливать светом окрестности, то с возрастающей быстротой заволакивая ее снова и окутывая мраком все вокруг. „Этак не годится, — сказал мой дядя, обращаясь к непогоде, словно она нанесла ему личное оскорбление. — Такая погода не годится для моего путешествия. Никак не годится“, — внушительно сказал дядя. Повторив это несколько раз, он не без труда восстановил равновесие — так долго он глазел на небо, что у него голова закружилась, — и весело тронулся в путь.<br />Дом члена городского совета был в Кенонгете,[36 - Кенонгет — историческая центральная магистраль Эдинбурга, пролегающая от замка Холируд до Эдинбургского замка.] а дядя направился в дальний конец Лит-уока, за милю с лишним. По обеим сторонам дороги были разбросаны поднимавшиеся к темному небу высокие хмурые дома, с потемневшими фасадами и окнами, которые как будто разделяли участь человеческих глаз и, казалось, потускнели и запали от старости. Дома были в шесть, семь, восемь этажей; этаж громоздился на этаж, — так дети строят карточные домики, — отбрасывая темные тени на неровную мостовую и сгущая мрак черной ночи. Несколько фонарей горело на большом расстоянии друг от друга, но они служили только для того, чтобы освещать грязный проход в какой-нибудь узкий тупик или общую лестницу с крытыми и извилистыми поворотами, ведущую в верхние этажи. Равнодушно посматривая вокруг, как человек, который не раз все это видел и не считает достойным особого внимания, дядя шагал посреди улицы, засунув большие пальцы в карманы жилета, и, услаждая себя обрывками разных песен, распевал с таким жаром и воодушевлением, что мирные честные обыватели пробуждались от первого сна и дрожали в своих постелях, пока звуки не замирали вдали. Затем, решив, что это какой-нибудь пьяный бездельник возвращается домой, они укутывались потеплее и снова погружались в сон.<br />Джентльмены, я описываю с такими подробностями, как мой дядя шествовал посреди улицы, засунув пальцы в жилетные карманы, ибо, как он сам частенько говаривал (и не без оснований), в этой истории нет ничего поразительного, если вы сразу не усвоите, что дядя отнюдь не был в мечтательном или романтическом расположении духа.<br />Итак, засунув пальцы в жилетные карманы, шествовал дядя посреди улицы, распевая то любовную, то застольную песню, а когда это ему надоедало, он мелодически насвистывал, пока не дошел до Северного моста, который соединяет старый Эдинбург с новым. Тут он на минуту остановился, чтобы полюбоваться странными, беспорядочными скоплениями огоньков, нагроможденных друг на друга и мерцавших высоко в воздухе, словно звезды, со стен замка с одной стороны и с высот Колтон-хилла[37 - Колтон-хилл — гора в центре Эдинбурга, историческая достопримечательность.] — с другой, как будто они освещали подлинные воздушные замки. Внизу, в глубоком мраке, спал тяжелым сном старый живописный город, Холирудский дворец и часовня,[38 - Холирудский дворец (Холирудхаус) — старинный дворец в Эдинбурге, заложен шотландским королем Яковом IV в 1498 г.; с 1603 г. — официальная резиденция английских королей в Шотландии.] охраняемые днем и ночью, как говаривал один приятель дяди, Троном старого Артура,[39 - Трон Артура (Arthur’s Seat) — холм в центре Эдинбурга, возвышающийся над городом на высоту 251 м (823 фута). По преданию, легендарный король бриттов Артур наблюдал с этого холма за разгромом своего войска пиктами.] мрачным и темным, вздымающимся, как хмурый гений, над древним городом, который он так долго сторожит. Повторяю, джентльмены, дядя остановился здесь на минуту, чтобы осмотреться, а затем, отпустив комплимент погоде, которая начала проясняться, хотя луна уже заходила, продолжал путь все так же величественно: держался с большим достоинством середины дороги и, казалось, весьма не прочь был встретить кого-нибудь, кто бы вздумал оспаривать его права на эту дорогу. Однако случилось так, что никто не расположен был затевать спор, и дядя, засунув пальцы в жилетные карманы, шел мирно, как ягненок.<br />Дойдя до конца Лит-уока, он должен был миновать большой пустырь, отделявший его от переулка, куда ему предстояло свернуть, чтобы добраться до дому. В ту пору этот пустырь был огорожен и принадлежал какому-то колесному мастеру, который заключил контракт с почтовым ведомством на покупку старых, поломанных почтовых карет. Дяде моему — большому любителю карет старых, молодых и среднего возраста — вдруг взбрело в голову свернуть с дороги только для того, чтобы поглазеть на эти кареты сквозь щель в заборе. Он помнил, что их там было штук десять-двенадцать, ветхих и разваливающихся. Джентльмены, мой дядя был человек восторженный и впечатлительный; убедившись, что в щель плохо видно, он перелез через забор и, преспокойно усевшись на старую ось, начал задумчиво разглядывать почтовые кареты.<br />Их было не меньше дюжины, — дядя хорошенько не помнил и никогда не называл точной цифры, ибо был он на редкость аккуратен по части цифр. Как бы там ни было, но они стояли тут, сбитые в кучу, и находились в самом жалком состоянии. Дверцы были сняты с петель и унесены; обивка содрана, лишь кое-где сохранились обрывки, державшиеся на ржавых гвоздях; фонарей не было, дышла давным-давно исчезли, железо заржавело, краска облезла; ветер свистел сквозь щели в деревянных остовах, а вода, скопившаяся на крышах, стекала внутрь, и капли падали с глухим меланхолическим стуком. Это были гниющие скелеты умерших карет, и в безлюдном месте, в ночное время, они производили тяжелое, гнетущее впечатление.<br />Дядя опустил голову на руки и задумался о тех энергических торопившихся куда-то людях, которые в былые времена разъезжали в этих старых каретах, а теперь изменились так же, как они. Думал о тех, кому эти дряхлые, разрушающиеся экипажи привозили в течение многих лет изо дня в день, во всякую погоду ожидаемую весточку, желанный денежный перевод, сведения о здоровье и благополучии, нежданное сообщение о болезни и смерти. Купец, влюбленный, жена, вдова, мать, школьник, даже маленький ребенок, бежавший к двери на стук почтальона, — с каким нетерпением ждали они прибытия старой кареты! А где они теперь?<br />По уверению дяди, джентльмены, он обо всем этом успел тогда подумать, но я подозреваю, что он это вычитал позднее из какой-нибудь книжки. Он сам говорил, что задремал, сидя на старой колесной оси и глядя на развалившиеся почтовые кареты, а проснулся, когда церковный колокол глухо ударил два раза. А ведь дядя всегда был тугодумом, и если б он успел обо всем поразмыслить, я не сомневаюсь, он думал бы по меньшей мере до половины третьего. Вот почему, джентльмены, я решительно придерживаюсь того мнения, что дядя задремал, ровно ни о чем не думая.<br />Как бы там ни было, а на церковной колокольне пробило два часа. Дядя проснулся, протер глаза и в изумлении вскочил.<br />Как только пробили часы, на этом безлюдном, тихом пустыре закипела жизнь и поднялась суматоха. Дверцы старых карет снова висели на петлях, появилась обивка, железные части блестели, как новые, краска вернулась на свое место, фонари были зажжены, подушки и плащи лежали на козлах, носильщики совали пакеты в ящики, кондуктора прятали почтовые сумки, конюхи поливали водой починенные колеса, какие-то люди суетились, прилаживая дышла к каретам; появились пассажиры, привязывали чемоданы, впрягали лошадей, короче, было совершенно ясно, что все эти почтовые кареты вот-вот тронутся в путь. Джентльмены, дядя так широко раскрыл глаза, что до последней минуты своей жизни не переставал удивляться, как ему удалось снова их закрыть.<br />— Ну, что же вы стоите? — раздался голос, и дядя почувствовал, как чья-то рука опустилась ему на плечо. — Для вас оставлено одно место внутри. Полезайте.<br />— Для меня? — оглядываясь, воскликнул дядя.<br />— Да, конечно.<br />Джентльмены, дядя не нашелся что ответить — так он был изумлен. А самым диковинным было то, что хотя здесь собралась целая толпа и каждую секунду появлялись новые лица, но немыслимо было сказать, откуда они взялись. Казалось, они каким-то чудесным образом выскакивали из-под земли или возникали из воздуха и так же точно исчезали. Носильщик, положив вещи в карету и получив плату, поворачивался и скрывался из виду, и не успевал дядя поразмыслить о том, куда он делся, как уже появлялось с полдюжины носильщиков, сгибавшихся под тяжестью тюков, которые, казалось, вот-вот их раздавят. А как чудно были одеты пассажиры! В длинных широкополых кафтанах с широкими манжетами и без воротничков, и в париках, джентльмены, в настоящих больших париках с бантом на косичках. Дядя ровно ничего не понимал.<br />— Ну, что же, вы намерены садиться? — спросил человек, который уже обращался к дяде. Он был в костюме кондуктора почтовой кареты, в парике и в кафтане с большущими манжетами. В одной руке он держал фонарь, а в другой огромный мушкет, который собирался спрятать в ящик. — Намерены вы садиться, Джек Мартин? — повторил кондуктор, поднося фонарь к лицу дяди.<br />— Что?! — попятившись, воскликнул дядя. — Это еще что за фамильярность?<br />— Так значится в списке пассажиров, — отвечал кондуктор.<br />— А не значится ли там еще „мистер“? — осведомился дядя.<br />Джентльмены, он считал, что называть его Джеком Мартином было со стороны незнакомого кондуктора дерзостью, которой не допустила бы почтовая контора, если бы она была об этом осведомлена.<br />— Нет там мистера, — холодно отвечал кондуктор.<br />— А за билет заплачено? — полюбопытствовал дядя.<br />— Конечно, — ответил кондуктор.<br />— Ах, вот оно что! — сказал дядя. — Ну, значит, в путь. Которая карета?<br />— Вот она, — отозвался кондуктор, указывая на старомодную карету Эдинбург — Лондон со спущенной подножкой и открытой дверцей. — Постойте! Еще пассажиры! Пропустите их.<br />Едва кондуктор выговорил эти слова, как перед самым носом дяди появился молодой джентльмен в напудренном парике и небесно-голубом кафтане с серебряными галунами и очень широкими фалдами на холщовой подкладке. Тиггин и Уэллс, джентльмены, торговали набивными тканями и жилетами, и, стало быть, мой дядя сразу разобрался во всех этих материях. На нем были короткие штаны, какие-то странные гамаши, подвернутые над шелковыми чулками, туфли с пряжками, кружевные манжеты, на голове треуголка, а сбоку длинная шпага, суживающаяся к концу. Жилет спускался ему на бедра, а концы галстука доходили до пояса. Он торжественно приблизился к дверце кареты, снял шляпу и держал ее над головой в вытянутой руке, оттопырив мизинец, как это делают иные жеманные люди, поднося к губам чашку чаю; затем он щелкнул каблуками, важно отвесил низкий поклон и протянул левую руку. Дядя хотел было шагнуть вперед и крепко пожать ее, как вдруг заметил, что эти знаки внимания относились не к нему, а к молодой леди в старомодном зеленом бархатном платье с длинной талией и корсажем, внезапно появившейся у подножки кареты. Вместо шляпы, джентльмены, ее голову покрывал черный шелковый капюшон. Собираясь сесть в карету, она на секунду оглянулась, и такого красивого личика, как у нее, дядя никогда не видывал даже на картинках. Она села в карету, придерживая одной рукой платье; и, — как говаривал мой дядя, подкрепляя свои слова ругательством, когда рассказывал эту историю, — он ни за что бы не поверил, что могут быть на свете такие прелестные ножки, если бы не видел их собственными глазами. Но когда мелькнуло перед ним это прекрасное лицо, дядя заметил, что молодая леди бросила на него умоляющий взгляд и казалась испуганной и огорченной. Увидел он также, что молодой человек в напудренном парике, несмотря на всю свою показную галантность, весьма утонченную и благородную, крепко схватил молодую леди за руку, когда она садилась в карету, и влез тотчас же вслед за ней. С ними отправлялся на редкость безобразный человек в прилизанном коричневом парике, в лиловом костюме, в сапогах, доходивших до бедер, и с очень большим палашом. А когда он уселся рядом с молодой леди, которая забилась в угол, подальше от него, дядя утвердился в первоначальной своей догадке, что тут происходит нечто мрачное и таинственное, или, как он сам говаривал: тут что-то развинтилось. Остается только удивляться, с какой быстротой он принял решение в случае опасности помочь молодой леди, если она будет нуждаться в помощи.<br />— Смерть и молния! — воскликнул молодой джентльмен, хватаясь за шпагу, когда дядя влез в карету.<br />— Кровь и гром! — заревел другой джентльмен.<br />С этими словами он выхватил свой палаш и без лишних церемоний сделал выпад против дяди. У дяди не было при себе оружия, но он очень ловко сорвал с головы безобразного джентльмена треуголку и, насадив ее на кончик его палаша, крепко зажал руками и не отпускал.<br />— Проколите его сзади! — крикнул безобразный джентльмен своему спутнику, пытаясь высвободить палаш.<br />— Не советую! — отозвался дядя, грозно поднимая ногу. — Я мозги у него вышибу или голову ему проломлю, если мозгов у него нет.<br />Понатужившись, мой дядя вырвал палаш из рук безобразного джентльмена и вышвырнул его в окно кареты, после чего джентльмен помоложе снова провозгласил: „Смерть и молния!“ — я очень грозно опустил руку на эфес шпаги, однако не вытащил ее из ножен. Быть может, — как говорил с улыбкой дядя, — быть может, он боялся испугать леди.<br />— Ну-с, джентльмены, — сказал дядя, преспокойно усаживаясь, — в присутствии леди я не хочу никакой смерти, ни с молнией, ни без нее, а крови и грома хватит с нас на одно путешествие. Поэтому, если вам угодно, будем сидеть на своих местах, как мирные путешественники. Эй, кондуктор, подайте этому джентльмену его нож!<br />Как только дядя выговорил эти слова, кондуктор появился у окна кареты, держа в руке палаш. Он поднял фонарь, протягивая палаш, внимательно посмотрел в лицо моему дяде, а дядя при свете фонаря увидел, к большому своему удивлению, великое множество кондукторов, столпившихся у окна, — и все до единого смотрели на него очень внимательно. Он отроду не видывал такого величества бледных лиц, красных кафтанов и зорких глаз.<br />„Такой диковинной штуки никогда еще со мной не бывало“, — подумал дядя.<br />— Разрешите вернуть вам вашу шляпу, сэр.<br />Безобразный джентльмен молча взял свою треуголку, вопросительно посмотрел на продырявленную тулью и, наконец, водрузил ее на макушку своего парика с большой торжественностью, хотя эффект был слегка испорчен тем, что в этот момент он оглушительно чихнул, и шляпа снова слетела.<br />— В дорогу! — крикнул кондуктор с фонарем, влезая на маленькое заднее сиденье.<br />И они тронулись в путь. Когда они выехали со двора, дядя посмотрел в окно и увидел, что остальные кареты с кучерами, кондукторами, лошадьми и пассажирами в полном составе разъезжают по кругу со скоростью примерно пяти миль в час. Дядя пришел в бешенство, джентльмены. Как человек, занимавшийся коммерцией, он знал, что мешки с почтой — не игрушка, и решил уведомить об этом почтамт, как только прибудет в Лондон.<br />Впрочем, в данный момент его мысли были заняты молодой леди, которая сидела в дальнем углу кареты, надвинув на лицо капюшон. Джентльмен в небесно-голубом кафтане сидел против нее, а человек в лиловом костюме рядом с ней, и оба не спускали с нее глаз. Стоило зашелестеть складкам капюшона, и дядя слышал, как безобразный человек хватается за палаш, а по громкому дыханию другого джентльмена угадывал (в темноте он не видел его лица), как тот пыжится, словно хочет ее проглотить. Это раздражало дядю все больше и больше, и будь что будет, а он решил разузнать, в чем тут дело. Он был восторженным поклонником блестящих глаз, красивых лиц и хорошеньких ножек, короче говоря — питал слабость к прекрасному полу. Это у нас в роду, джентльмены, — я и сам таков.<br />Дядя прибегал к разным уловкам, чтобы привлечь внимание леди или хотя бы завязать разговор с таинственными джентльменами. Все было тщетно: джентльмены не желали разговаривать, а леди не осмеливалась. Он не раз высовывался из окна кареты и кричал во всю глотку, осведомляясь, почему они так медленно едут. Но он мог орать до хрипоты — никто не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда он откинулся на спинку сиденья и задумался о красивом лице и хорошеньких ножках. Дело пошло на лад: он не замечал, как летит время, и не задавал себе вопросов, куда он едет и каким образом очутился в таком странном положении. Впрочем, это и не могло особенно его беспокоить — он был широкой натурой, бродягой, бесшабашным малым. Да, таков он был, джентльмены.<br />Вдруг карета остановилась.<br />— Эй! — воскликнул дядя. — Это еще что за новости?<br />— Вылезайте здесь, — сказал кондуктор, откидывая подножку.<br />— Здесь? — вскричал дядя.<br />— Здесь, — подтвердил кондуктор.<br />— Я и не подумаю вылезать, — заявил дядя.<br />— Ладно, оставайтесь, — сказал кондуктор.<br />— Останусь, — объявил дядя.<br />— Дело ваше, — сказал кондуктор.<br />Остальные пассажиры внимательно прислушивались к этому диалогу. Убедившись, что дядя решил не выходить, молодой джентльмен протиснулся мимо него, намереваясь высадить леди. В это время безобразный человек созерцал дыру в тулье своей треуголки. Проходя мимо дяди, молодая леди уронила ему на руку перчатку и, наклонившись к нему так близко, что он почувствовал на своем носу ее горячее дыхание, шепнула одно только слово: „Помогите!“ Джентльмены! Дядя тотчас же выскочил из кареты с таким азартом, что она подпрыгнула на рессорах.<br />— А, так, значит, вы передумали, — сказал кондуктор, увидев, что дядя стоит перед ним.<br />Дядя несколько секунд смотрел на кондуктора, подумывая о том, что, пожалуй, не худо было бы вырвать у него мушкет, выстрелить в лицо человеку с большим палашом, другого ударить прикладом по голове, схватить молодую леди и, воспользовавшись суматохой, удрать. Но, поразмыслив, он отверг этот план, показавшийся ему слишком мелодраматическим, и последовал за двумя таинственными джентльменами, входившими в старый дом, перед которым остановилась карета. Шагая по обе стороны молодой леди, они свернули в коридор, и дядя пошел за ними.<br />Такого ветхого унылого дома дядя никогда еще не видывал. Вероятно, здесь была когда-то большая гостиница, но теперь крыша во многих местах провалилась, а лестницы были крутые, со стертыми и сбитыми ступенями. В комнате, куда они вошли, находился большой камин, почерневший от дыма, но не пылал в нем яркий огонь. Зола еще лежала белыми хлопьями в очаге, но камин был холодный, а все вокруг казалось унылым и мрачным.<br />— Недурно! — сказал дядя, озираясь по сторонам. — Почтовая карета подвигается со скоростью шести с половиной миль в час и останавливается неведомо на какой срок в такой дыре. Это не по правилам. Об этом будет сообщено. Я напишу в газеты.<br />Дядя говорил довольно громко и непринужденно, желая втянуть в разговор двух незнакомцев. Но те не обращали на него внимания и только перешептывались и хмуро косились в его сторону. Леди находилась в другом конце комнаты и один раз осмелилась сделать ему знак рукой, словно взывая о помощи.<br />Наконец, двое незнакомцев подошли к дяде, и разговор завязался всерьез.<br />— Должно быть, любезный, вам неизвестно, что этот кабинет заказан? — начал джентльмен в небесно-голубом.<br />— Да, любезный, неизвестно, — отвечал дядя. — Но если таков отдельный кабинет, специально заказанный, то могу себе представить, сколь комфортабелен общий зал.<br />С этими словами дядя уселся на стул с высокой спинкой и смерил глазами джентльмена так, что Тиггин и Уэллс могли бы снабдить его по этой мерке набивной материей на костюм и не ошиблись бы ни на дюйм.<br />— Убирайтесь вон! — сказали в один голос незнакомцы, хватаясь за шпаги.<br />— Что такое? — откликнулся дядя, притворяясь, будто ровно ничего не понимает.<br />— Убирайтесь отсюда, пока живы! — крикнул безобразный человек, выхватывая свой огромный палаш из ножен и рассекая им воздух.<br />— Смерть ему! — провозгласил джентльмен в небесно-голубом, также выхватывая шпагу и отступая на два-три шага. — Смерть ему!<br />Леди громко вскрикнула.<br />Дядя мой всегда отличался большой храбростью и присутствием духа. Притворясь равнодушным к тому, что здесь происходит, он украдкой огляделся, отыскивая какой-нибудь метательный снаряд или оружие для зашиты, и в тот самый момент, когда были обнажены шпаги, заметил в углу у камина старую рапиру в заржавленных ножнах. Одним прыжком дядя очутился возле нее, выхватил ее из ножен, молодецки взмахнул ею над головой, попросил молодую леди отойти в сторону, швырнул стул в небесно-голубого джентльмена, а ножны — в лилового и, воспользовавшись смятением, напал на обоих сразу.<br />Джентльмены! В одном старом анекдоте — совсем не плохом, хотя и правдоподобном, юный ирландский джентльмен на вопрос, умеет ли он играть на скрипке, ответил, что нимало в этом не сомневается, но утверждать не смеет, ибо ни разу не пробовал. Это можно применить к моему дяде и его фехтованию. До сей поры он держал шпагу в руках один только раз, когда играл Ричарда Третьего в любительском спектакле, но тогда он условился с Ричмондом, что тот, даже и не пытаясь драться, даст проколоть себя сзади.[40 - Речь идет об исторической хронике Шекспира «Ричард III» (1592–1593), описывающей победу над Ричардом III (1452–1485) в битве при Босворте (22 августа 1485) и восшествие на престол графа Ричмонда, ставшего королем Генрихом VII (1457–1509), основателем династии Тюдоров.] А сейчас он вступил в бой с двумя опытными фехтовальщиками: рубил, парировал, колол и проявлял замечательное мужество и ловкость, хотя до сего дня даже и не подозревал, что имеет какое-то представление об этой науке. Джентльмены, это только доказывает справедливость старого правила: человек никогда не знает, на что он способен, до тех пор, пока не проверит на деле.<br />Шум битвы был ужасный: все три бойца ругались, как кавалеристы, а шпаги скрещивались с таким звоном, словно все ножи и все стальные орудия Ньюпортского рынка ударялись друг о друга.[41 - Ньюпорт — третий по величине город в Уэльсе.] В разгар боя леди (несомненно с целью воодушевить дядю) откинула капюшон и открыла такое ослепительно прекрасное лицо, что дядя готов был драться с пятьюдесятью противниками только бы заслужить ее улыбку, а потом умереть. Он и до этого момента совершал чудеса храбрости, а теперь начал сражаться, как взбешенный великан.<br />В этот самый момент джентльмен в небесно-голубом оглянулся, увидел лицо молодой леди, не прикрытое капюшоном, вскрикнул от злобы и ревности и, направив оружие в ее прекрасную грудь, сделал выпад, целясь ей в сердце. Тут мой дядя испустил такой отчаянный вопль, что дом задрожал. Леди проворно отскочила в сторону, и не успел молодой человек обрести потерянное равновесие, как она уже выхватила у него оружие, оттеснила его к стене и, вонзив шпагу по самую рукоятку, пригвоздила его крепко-накрепко к стене.<br />Это был подвиг доселе невиданный. С торжествующим криком дядя, обнаруживая непомерную силу, заставил своего противника отступить к той же стене и, вонзив старую рапиру в самый центр большого красного цветка на его жилете, пригвоздил его рядом с другом. Так они оба и стояли, джентльмены, болтая в агонии руками и ногами, словно игрушечные паяцы, которых дергают за веревочку. Впоследствии дядя говаривал, что это наивернейший способ избавиться от врага; против этого способа можно привести только одно возражение: он вводит в расходы, ибо на каждом выведенном из строя противнике теряешь по шпаге.<br />— Карету, карету! — закричала леди, подбегая к дяде и обвивая его шею прекрасными руками. — Мы можем еще ускользнуть.<br />— Можем? — повторил дядя. — Дорогая моя, но ведь и убивать-то больше некого!<br />Дядя был слегка разочарован, джентльмены: он находил, что тихая любовная сцена после ратоборства была бы весьма приятна, хотя бы для разнообразия.<br />— Мы не можем медлить ни секунды, — возразила молодая леди. — Он (она указала на молодого джентльмена в небесно-голубом) — единственный сын могущественного маркиза Филтувилля.<br />— В таком случае, дорогая моя, боюсь, что он никогда не наследует титула, — заявил мой дядя, хладнокровно посматривая на молодого джентльмена, который, как я уже сказал, стоял пришпиленный к стене, словно майский жук. — Вы пресекли этот род, моя милая.<br />— Эти негодяи насильно увезли меня от родных и друзей, — сказала молодая леди, раскрасневшись от негодования. — Через час этот злодей женился бы на мне против моей воли.<br />— Какая наглость! — воскликнул дядя, бросая презрительный взгляд на умирающего наследника Филтувилля.<br />— На основании того, что вы видели, — продолжала молодая леди, — вы могли догадаться, что они сговорились меня убить, если я обращусь к кому-нибудь за помощью. Если их сообщники найдут нас здесь, мы погибли! Быть может, еще две минуты — и будет поздно. Карету!<br />От волнения и чрезмерного усилия, которое потребовалось для пригвождения маркиза, она упала без чувств в объятия дяди. Он подхватил ее и понес к выходу. У подъезда стояла карета, запряженная четверкой вороных коней с длинными хвостами и развевающимися гривами, но не было ни кучера, ни кондуктора, ни конюха.<br />Джентльмены! Надеюсь, я не опорочу памяти дяди, если скажу, что, хотя он был холостяком, ему и раньше случалось держать в своих объятиях леди. Я уверен даже, что у него была привычка целовать трактирных служанок, а один-два раза свидетели, достойные доверия, видели, как он, на глазах у всех, обнимал хозяйку трактира. Я упоминаю об этом факте, дабы пояснить, каким удивительным созданием была эта прекрасная молодая леди, если она произвела такое впечатление на дядю. Он говорил, что почувствовал странное волнение и ноги у него задрожали, когда ее длинные черные волосы свесились через его руку, а прекрасные темные глаза остановились на его лице, как только она очнулась. Но кто может смотреть в кроткие, нежные темные глаза и не почувствовать волнения? Я лично не могу, джентльмены. Я знаю такие глаза, в которые боюсь смотреть, и это сущая правда.<br />— Вы меня никогда не покинете? — прошептала молодая леди.<br />— Никогда, — сказал дядя. И говорил он искренне.<br />— Мой милый защитник! — воскликнула молодая леди. — Мой милый, добрый, храбрый защитник!<br />— Не говорите так, — перебил дядя.<br />— Почему? — спросила молодая леди.<br />— Потому что у вас такие прелестные губки, когда вы это говорите, — отвечал дядя. — Боюсь, что у меня хватит дерзости поцеловать их.<br />Молодая леди подняла руку, словно предостерегая дядю от такого поступка, и сказала… Нет, она — ничего не сказала, она улыбнулась. Когда вы смотрите на очаровательнейшие губки в мире и видите, как они складываются в лукавую улыбку, видите их близко, и никого нет при этом, вы наилучшим образом можете доказать свое восхищение их безукоризненной формой и цветом, если тотчас же их поцелуете. Дядя так и сделал, и за это я его уважаю.<br />— Слушайте! — встрепенувшись, воскликнула молодая леди. — Стук колес и топот лошадей!<br />— Так и есть! — прислушиваясь, согласился мой дядя.<br />Он привык различать стук колес и копыт, но сейчас приближалось к ним издалека такое множество лошадей и экипажей, что немыслимо было угадать их количество. Судя по грохоту, катило пятьдесят карет, запряженных каждая шестеркой превосходных коней.<br />— Нас преследуют! — воскликнула молодая леди, заламывая руки. — Нас преследуют! Одна надежда на вас.<br />На ее прекрасном лице отразился такой испуг, что дядя немедленно принял решение. Он посадил ее в карету, попросил ничего не бояться, еще раз прижался губами к ее губкам, а затем, посоветовав ей поднять оконную раму, так как было холодно, взобрался на козлы.<br />— Милый, подождите! — крикнула молодая леди.<br />— Что случилось? — осведомился дядя с козел.<br />— Мне нужно сказать вам кое-что, — пояснила молодая леди. — Одно слово! Только одно слово, дорогой мой.<br />— Не слезть ли мне? — спросил дядя.<br />Молодая леди ничего не ответила, но снова улыбнулась. И как улыбнулась, джентльмены! По сравнению с этой улыбкой первая никуда не годилась. Мой дядя в мгновение ока спрыгнул со своего насеста.<br />— В чем дело, милочка? — спросил он, заглядывая в окно кареты.<br />Случилось так, что в то же самое время леди наклонилась к окну, и моему дяде она показалась еще красивее, чем раньше. Они находились очень близко друг от друга, джентльмены, и, стало быть, он никак не мог ошибиться.<br />— В чем дело, милочка? — спросил мой дядя.<br />— Вы не будете любить никого, кроме меня, вы не женитесь на другой? — спросила молодая леди.<br />Дядя торжественно поклялся, что никогда ни на ком другом не женится. Тогда молодая леди откинулась назад и подняла окно. Дядя вскочил на козлы, расставил локти, подхватил вожжи, схватил с крыши кареты длинный бич, хлестнул переднюю лошадь, и вороные кони с длинными хвостами и развевающимися гривами помчались, покрывая пятнадцать добрых английских миль в час и увлекая за собой почтовую карету. Ого! Ну и летели же они!<br />Грохот позади усиливался. Чем быстрее катилась старая карета, тем быстрее мчались преследователи. Люди, лошади, собаки участвовали в погоне. Шум был оглушительный, но еще громче звенел голос молодой леди, понукавшей дядю и кричавшей: „Скорей, скорей!“<br />Они неслись мимо темных деревьев, словно перышки, подхваченные ураганом. Мимо домов, ворот, церквей, стогов сена они летели с быстротой и грохотом бурного потока, вырвавшегося на волю. Но шум погони нарастал, и дядя все еще слышал дикие вопли молодой леди: „Скорей, скорей!“<br />Мой дядя не жалел бича, лошади рвались вперед и побелели от пены, а погоня все приближалась, и молодая леди кричала: „Скорей, скорей!“ В этот критический момент дядя изо всех сил ударил ногой по ящику под козлами и… увидел, что настало серое утро, а он сидит во дворе колесного мастера, на козлах старой эдинбургской почтовой кареты, дрожит от холода и сырости и топает ногами, чтобы согреться. Он слез с козел и нетерпеливо заглянул в карету, отыскивая прекрасную молодую леди. Увы! У кареты не было ни дверцы, ни сиденья. Остался один остов.<br />Конечно, дядя прекрасно понимал, что тут кроется какая-то тайна и все произошло именно так, как он рассказывал. Он остался верен великой клятве, которую дал прекрасной молодой леди, — отказался ради нее от нескольких трактирщиц, очень выгодных партий, и в конце концов умер холостяком. Он всегда вспоминал, как чудно это вышло, когда он, совершенно случайно перемахнув через забор, узнал, что призраки старых почтовых карет, лошадей, кондукторов, кучеров и пассажиров имеют обыкновение путешествовать каждую ночь. К этому он присовокупил, что, по его мнению, он был единственным живым существом, которому довелось участвовать как пассажиру в одной из таких поездок. И мне кажется, он был прав, джентльмены, — по крайней мере я ни о ком другом никогда не слышал».<br />— Хотел бы я знать, что возят в почтовых сумках эти призраки карет? — промолвил хозяин гостиницы, который с большим вниманием слушал рассказ.<br />— Конечно, мертвые письма,[42 - В Англии так называются письма, не доставленные адресату или не востребованные им.] — ответил торговый агент.<br />— Ах, вот оно что! — воскликнул хозяин. — Мне это не приходило в голову.<br /></span><br />Автор:The Story Of The Bagman’s Uncle, 1837</p> <p>Теги: готические рассказы,история торгового агента</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Mon, 03 Aug 2020 19:47:18 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=390#p390 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=389#p389 <p><span style="color: red">Позвольте мне для иллюстрации своей мысли упомянуть эксперимент, который описывает Парацельс,[16 - Парацельс (наст, имя — Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм, 1493–1541) — немецкий врач и естествоиспытатель, родом из Швейцарии. Увлекался алхимией и астрологией, считался чернокнижником.] называя его весьма простым, а автор «Литературных курьезов»[17 - Пользовавшиеся большой популярностью и постоянно переиздававшиеся «Литературные курьезы» (4 т., 1791–1823) принадлежат перу английского литератора Исаака д’Израэли (1766–1848), отцу известного писателя и политического деятеля Бенджамина Дизраэли (1804–1881), с 1876 г. — лорда Биконсфилда.] считает вполне правдоподобным. Увядает цветок, вы его сжигаете. Составные элементы цветка при этом исчезают, рассеиваются неизвестно куда — вы не в силах найти их и собрать воедино. Но вы можете с помощью химии воссоздать из золы призрак цветка, в точности такой, каким он был при жизни. С человеческим существом можно сделать то же самое. Душа его так же недоступна вам, как и сожженный цветок, но получить призрачное изображение человека все еще возможно. И этот фантом, который суеверные люди называют душой умершего, не следует смешивать с истинной его душой; это не что иное, как подобие отжившей формы.<br />Следовательно, как и во всех наиболее достоверных рассказах о привидениях, больше всего нас поражает всегда именно отсутствие того, что называется душой, то есть высшего свободного разума. Их явление бесцельно или почти бесцельно: когда они появляются, то редко говорят; они не высказывают ничего такого, что выходило бы за рамки посредственности. Известные американские духовидцы опубликовали тома,[18 - Это, например, Э. Дж. Дэвис, который еще молодым человеком без основательного образования записывал, по его словам, полученную от духов в состоянии транса информацию, а затем излагал ее в книгах и на лекциях. Подобной же деятельностью занимались X. Таттл и Кора В. Ричмонд.] заполненные сообщениями в прозе и в стихах, которые исходят, как они утверждают, от самых знаменитых покойников — Шекспира, Бэкона[19 - Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — знаменитый английский философ, родоначальник английского материализма, автор трактата «Новый Органон» (1620) и утопии «Новая Атлантида» (1624).] и бог знает кого еще. Эти сообщения, даже лучшие из них, определенно ни на йоту не поднимаются над средним уровнем таланта и образованности; они разительно уступают тому, что Бэкон, Шекспир и Платон говорили и писали при жизни.<br />Что еще более примечательно, в этих излияниях ни разу не встречается ни одной новой идеи. Таким образом, сколь бы ни были удивительны эти феномены (если принять, что они истинны), я вижу здесь много вопросов, которые философии надлежит разрешить, но не вижу ничего такого, что ей надлежит отрицать, то есть ничего сверхъестественного. Это не более чем идеи, передающиеся каким-то еще не установленным образом от одного обычного мозга к другому. Пусть при этом столы разгуливают сами собой, бесовские образы появляются в магическом круге, руки, лишенные тел, передвигают различные предметы или перед вами возникает само воплощение Тьмы — все эти образы, как по электрическим проводам, передаются моему мозгу от какого-то другого мозга.<br />В одних организмах есть природный запас химических веществ, и они могут творить чудеса в области химии, в других имеется природный флюид, называемый электрическим, и они могут творить чудеса в области электричества. Но все это находится в стороне от основных путей науки; эти феномены бесцельны, пусты, поверхностны. Они не ведут к крупным результатам, и поэтому мир оставляет их без внимания, а настоящие ученые не тратят на них времени. Но я убежден: все, что я видел и слышал, проистекало от такого же простого смертного, как я сам, находившегося в отдалении от меня. И думаю, что он сам не мог предвидеть конкретных результатов своих действий. Меня в этом убеждает следующее обстоятельство: как вы говорили, сравнивая рассказы людей, побывавших в доме, вы не обнаружили хотя бы двух одинаковых. Заметьте, не найдешь ведь и двух одинаковых снов. Если бы мы имели дело с трюком, он был бы подстроен во всех случаях сходным образом, а если бы сверхъестественные происшествия насылались Всевышним, то они вели бы к некой определенной цели.<br />Эти феномены не являются ни тем, ни другим. Я убежден, что они — продукт деятельности человеческого мозга, обладатель которого обретается теперь где-то очень далеко. Он не замышлял ничего конкретного; происшедшее всего лишь отражает его причудливые, пестрые, переменчивые, отрывочные мысли — короче, это сны, воплотившиеся в действительность и ставшие почти материальными. Я думаю, что этот мозг обладает колоссальной силой, способной приводить в движение материю; что он злобен и разрушителен: ведь убила же какая-то материальная сила мою собаку. Насколько я могу судить, она могла бы убить и меня самого, если бы я поддался страху, если бы воля и интеллект не помогли мне противостоять ему.<br />— Ваша собака убита? Ужасно! А ведь странное дело: ни одно животное не желает оставаться в этом доме, даже кошка. Там ни разу не видели ни крыс, ни мышей.<br />— Живых тварей инстинкт хранит от всего, что угрожает их существованию. Человеческий разум — менее чувствительный инструмент, но более мощный. Однако довольно: вы поняли, в чем заключается моя теория?<br />— В общих чертах — да; и я скорее приму на веру самую фантастическую — простите мне это слово — теорию, чем детские сказки о духах и домовых. Правда, моему несчастному дому от этого не легче. Если бы я только знал, что мне с ним делать!<br />— Я вам скажу, что я сделал бы на вашем месте. Интуиция убеждает меня в том, что отправная точка всего беспорядка, творящегося в доме, находится в маленькой пустой комнате, расположенной под прямым углом к двери спальни, где я провел ночь. Именно оттуда распространяется пришедшее извне злое влияние. Я бы вам очень советовал вскрыть стены, пол, а лучше даже разрушить всю комнату. Я обратил внимание, что она построена обособленно, над задним двориком дома, и ее можно убрать, не повредив остальное здание.<br />— И, по вашему мнению, если я это сделаю…<br />— Вы перережете телеграфные провода. Попытайтесь это сделать. Я так убежден в своей правоте, что, если вы позволите мне руководить работами, готов оплатить половину всех издержек.<br />— Ни в коем случае, я вполне могу позволить себе такие затраты. Что же до остального, разрешите мне написать вам.<br />Дней десять спустя я получил письмо от мистера Дж***, где говорилось, что после нашей встречи он был в доме и нашел те два письма, о которых я рассказывал; они снова оказались в ящике комода, откуда я их взял; по прочтении у него возникли те же подозрения, что и у меня; он стал осторожно наводить справки о прежней служанке (как я и предполагал, письма были адресованы именно ей). По-видимому, тридцать шесть лет назад (за год до написания этих писем) она, против воли своих родных, вышла замуж за одного американца с весьма сомнительной репутацией: все считали его пиратом. Она происходила из очень респектабельной семьи. Отец ее был торговцем. До замужества она служила воспитательницей. У нее был брат, вдовец, считавшийся весьма состоятельным; у того — единственный сын лет шести. Через месяц после ее замужества тело брата нашли в Темзе у Лондонского моста; на шее утопленника были заметны следы насилия, но их сочли слишком незначительными, чтобы повлиять на заключение коронера,[20 - Коронер — в Англии специальный судья, в обязанности которого входит выяснение причины смерти, происшедшей при необычных или подозрительных обстоятельствах.] гласившее: «утонул».<br />Американец и его жена сделались опекунами мальчика в соответствии с последней волей умершего брата. В завещании говорилось, что в случае смерти ребенка все имущество наследует сестра. Приблизительно через полгода мальчик умер: подозревали, что из-за дурного обращения. Соседи утверждали, что слышали по ночам его крики. По словам хирурга, осматривавшего тело, ребенок был истощен, словно от недоедания, и покрыт кровоподтеками. По-видимому, в ту зимнюю ночь мальчик решился бежать. Он выбрался в задний дворик, попытался перелезть через стену и упал, обессиленный. На следующее утро его, умиравшего, нашли на камнях во дворе. Несмотря на следы жестокого обращения, доказательства убийства отсутствовали. Тетя мальчика и ее муж, оправдываясь, ссылались на крайнее упрямство и порочную натуру ребенка, на его психическую неполноценность. Как бы то ни было, после смерти сироты его тетя унаследовала все богатства брата.<br />Не прошло и года со дня свадьбы, как американец внезапно покинул Англию и больше не вернулся. Он приобрел морское судно, а два года спустя оно пропало без вести в Атлантике. У вдовы было немалое состояние, но одно за другим последовали несчастья: банк лопнул, вклад пропал; она завела свое небольшое дело, но разорилась; потом поступила на службу, опускалась все ниже и ниже, от экономки до служанки, нигде не задерживаясь надолго, хотя никто ничего особенного не вменял ей в вину. Все признавали, что она рассудительная, честная и на редкость спокойная женщина, но ей повсюду сопутствовало невезение, и наконец она докатилась до работного дома, откуда мистер Дж*** забрал ее, поручив вести хозяйство в том самом доме, где она была хозяйкой в первый год своего замужества.<br />Мистер Дж*** писал также, что он целый час провел один в пустой комнате, которую я советовал ему разобрать, и испытал там сильнейший страх, хотя ничего особенного не увидел и не услышал; поэтому ему не терпится вскрыть там стены и пол, как я и предлагал. Он нанял рабочих и собирался приступить в любой удобный для меня срок.<br />День был назначен. Мы сняли сначала стенные панели, а потом пол в той мрачной комнате. Под балками и слоем мусора обнаружилась дверца люка, достаточно большая, чтобы туда мог пролезть человек. Она была плотно заколочена с помощью железных скоб и заклепок. Разломав ее, мы спустились вниз, в комнату, о существовании которой никто и не подозревал. Там имелись окно и дымоход, но и то и другое были заделаны кирпичом, судя по всему, много лет назад. При свечах мы осмотрели помещение. Здесь сохранилась кое-какая ветхая мебель: три стула, небольшой дубовый диван, стол — все в стиле, модном лет восемьдесят назад. В комоде, стоявшем у стены, мы обнаружили полусгнившие старомодные предметы мужской одежды. Так мог одеваться восемьдесят-сто лет назад джентльмен, занимавший довольно высокое положение в обществе. Об этом свидетельствовали нарядные стальные пряжки и пуговицы, как носили при дворе, красивая шпага. В кармане жилета, когда-то богато отделанного золотыми кружевами, а теперь почерневшего и заплесневевшего от сырости, мы нашли пять гиней, несколько серебряных монет и билет из слоновой кости — видимо, на какое-то представление. Но нашу главную находку мы обнаружили в железном сейфе, приделанном к стене. Нам стоило большого труда вскрыть замок.<br />В сейфе оказалось три полки и два небольших выдвижных ящика. На полках стояло несколько хрустальных, герметично закупоренных флакончиков. В них хранились какие-то бесцветные летучие эссенции неизвестного состава. Могу сказать только, что это были не яды: некоторые из них содержали фосфор и аммиак. Нашлось здесь также несколько причудливых стеклянных трубок, заостренный железный стерженек с большим кристаллом горного хрусталя на нем и другой — из янтаря, а также мощный магнит.<br />В одном из ящиков мы обнаружили миниатюрный портрет, оправленный в золото, который отличался примечательной свежестью красок, если учесть, сколько лет он мог пролежать в этом месте. Портрет изображал мужчину лет сорока семи — сорока восьми.<br />Это было самое своеобразное и выразительное лицо, какое я когда-либо видел. Если вы представите себе гигантскую змею, превратившуюся в человека, мне не придется долго описывать его: широкий уплощенный лоб; элегантно сужающийся контур, который скрывает убийственную мощь челюстей; удлиненные, крупные, пугающие глаза с зеленым изумрудным блеском и, к тому же, какое-то жестокое спокойствие, словно от сознания своей громадной силы. И вот что странно: едва увидев миниатюру, я сразу обнаружил поразительное сходство с одним из самых редких в мире портретов: изображенный на нем человек рангом уступал только королю и в свое время заставил много говорить о себе. История ничего или почти ничего о нем не рассказывает, но загляните в переписку его современников, и вы найдете упоминания об его отчаянных выходках, бесшабашной расточительности, неугомонном духе, о его пристрастии к оккультным наукам. Хроники сообщают, что он умер, не достигнув старости, и был похоронен за границей. Смерть вызволила этого вельможу из лап закона: он был обвинен в преступлениях, которые привели бы его прямехонько на эшафот.<br />После смерти вельможи его портреты (многочисленные, потому что он был меценатом) кто-то скупил и уничтожил. Предполагали, что это дело рук наследников, которые были бы счастливы само его имя вычеркнуть из своей блестящей родословной. У него было громадное состояние. Подозревали, что большую часть этих денег присвоил себе его любимец — то ли астролог, то ли предсказатель судьбы; во всяком случае, деньги непонятным образом исчезли. Из всех его портретов общей участи избежал, как считалось, только один. Я видел этот портрет несколькими месяцами ранее в доме одного коллекционера. Он произвел на меня потрясающее впечатление, как и на всех других, кто его видел. Это было незабываемое лицо — и теперь оно смотрело на меня с миниатюры, которая лежала на моей ладони. Правда, на миниатюре этот человек выглядел несколькими годами старше, чем на портрете, старше даже, чем был оригинал к моменту своей смерти. Но какие там несколько лет! Между тем временем, когда процветал этот внушавший ужас дворянин, и вероятной датой написания миниатюры пролегал интервал в два с лишним века.[21 - Между тем временем… и вероятной датой написания миниатюры пролегал интервал в два с лишним века. — Эпизод с миниатюрой, датированной 1765 г., представляет собой реминисценцию из романа Ч. Р. Метьюрина (1780–1824): в гл. 1 первой книги «Мельмота Скитальца» (1820) студент Джон Мельмот, приехавший навестить умирающего дядю, обнаруживает в одной из комнат портрет с надписью «Дж. Мельмот, 1646 год», оригинал которого, по словам дяди, еще жив.] Пока я продолжал молча, в изумлении, рассматривать портрет, Дж*** сказал:<br />— Не может быть! Я знал этого человека.<br />— Как? Каким образом? — воскликнул я.<br />— В Индии. Он пользовался доверием раджи *** и едва не втянул его в авантюру, которая стоила бы ему всех его владений. Это был француз, звали его де В***. Умный, храбрый и необузданный человек. Мы настояли на его отстранении от должности и изгнании. Это он, второго такого лица и быть не может, но ведь этой миниатюре должно быть лет сто, не меньше.<br />Я машинально перевернул миниатюру и посмотрел на обратную сторону. Там была выгравирована пентаграмма, внутри пентаграммы — лестница. Третья ее ступенька состояла из цифр, составлявших дату, — 1765. При более детальном осмотре я обнаружил пружину. Я нажал на нее, задняя стенка открылась, как крышка. На обратной стороне была выгравирована надпись: «Тебе, Мариана. В жизни и смерти будь верна ***». Здесь значилось имя, которое я не назову, скажу только, что оно не было мне незнакомо. Я слышал его несколько раз в детстве от одного старика. Это имя носил один блестящий шарлатан, который произвел сенсацию в Лондоне, однако примерно через год ему пришлось бежать из страны. Он был обвинен в двойном убийстве, совершенном в его собственном доме, — убийстве любовницы и соперника. Я неохотно вернул миниатюру мистеру Дж***, ничего ему не сказав.<br />Не потребовало большого труда открыть первый ящик сейфа, второй же поддался далеко не сразу: он не был заперт, но сопротивлялся всем нашим попыткам, пока мы не поддели его долотом. В выдвинутом ящике обнаружился очень странный аппарат, оказавшийся в превосходном состоянии. На тонкую книжечку или, скорее, дощечку было помещено хрустальное блюдце, наполненное прозрачной жидкостью; в этой жидкости плавал прибор, похожий на компас, со стремительно крутившейся стрелкой, но вместо указателя сторон света мы увидели семь странных символов, сходных с теми, которыми астрологи обозначают планеты. Комод источал какой-то очень своеобразный запах, однако несильный и довольно приятный. Внутри комод был отделан деревом — орехом, как мы впоследствии установили. Каково бы ни было происхождение запаха, он оказывал заметное действие на нервную систему. Мы все чувствовали это, даже двое рабочих, которые были в комнате вместе с нами. По телу моему, от макушки до пят, побежали мурашки. Желая поскорее осмотреть дощечку, я поднял блюдце. Стрелка компаса начала вращаться с бешеным ускорением, я ощутил удар, потрясший меня, и уронил блюдце на пол. Жидкость разлилась, блюдце разбилось, компас откатился в противоположный конец комнаты, и в то же мгновение стены зашатались, как будто их тряс и раскачивал какой-то великан.<br />Оба рабочих были так испуганы, что взбежали вверх по лестнице; однако увидев, что больше ничего не происходит, согласились вернуться.<br />Тем временем я раскрыл дощечку. Она была обтянута гладкой красной кожей и состояла из двух частей, скрепленных застежкой. Внутри обнаружился лист плотного пергамента, на котором было изображение двойной пентаграммы, а в нем надпись на средневековой монастырской латыни, которую можно дословно перевести так: «Все, что ни есть в этих стенах: одушевленная тварь или бездушный предмет, живая душа или мертвое тело, — все, на что ни укажет эта стрелка, — да повинуется воле моей! Да падет проклятье на этот дом, да не будет никому в нем покоя!»<br />Больше мы не нашли ничего. Мистер Дж*** сжег дощечку вместе с начертанным на ней проклятием. Он велел разобрать до фундамента ту часть дома, которая включала в себя потайную комнату и помещение над ней. После этого он набрался храбрости и прожил там месяц, и оказалось, что более спокойного и уютного дома нет во всем Лондоне. Он сдал дом в аренду за хорошие деньги, и жалоб от жильца не поступало. Но моя история еще не закончена. Вскоре после того, как мистер Дж*** поселился в этом доме, я зашел его проведать. Мы разговаривали, стоя у открытого окна. У дверей стоял фургон, в котором привезли для него кое-какую мебель. Я развивал теорию о том, что все феномены, коим мы приписываем потустороннее происхождение, являются продуктом человеческого мозга, ссылаясь в качестве доказательства на те чары или, вернее, заклятие, которое мы обнаружили и уничтожили. Мистер Дж*** в ответ заметил: «Даже если гипноз или какая-то аналогичная сила, как ее ни назови, действительно способна проявлять себя в отсутствие гипнотизера и, к тому же, столь экстраординарным образом, то может ли ее действие продолжаться, если гипнотизера уже нет в живых? А ведь если заклятие было наложено, а комната заколочена и скрыта от глаз более семидесяти лет, то можно не сомневаться, что гипнотизер уже давно расстался с жизнью». Итак, мистер Дж*** продолжал приводить свои возражения, но тут я потянул его за рукав и указал вниз, на улицу.<br />Какой-то хорошо одетый человек перешел на другую сторону и заговорил с возчиком, стоявшим рядом с фургоном. Лицо его в это время было обращено как раз к нашему окну. Это было то же самое лицо, что и на найденной нами миниатюре, а также на трехсотлетней давности портрете.<br />— Боже мой! — вскричал мистер Дж***. — Это же де В***, точно таким, и ни днем младше, он был в дни моей юности, при дворе раджи!<br />Не сговариваясь, мы одновременно помчались вниз по лестнице. Я первый выскочил на улицу, но незнакомца уже не было. Однако в нескольких ярдах от двери я заметил его удалявшуюся спину и пустился вдогонку.<br />Я намеревался заговорить, но, когда взглянул незнакомцу в лицо, почувствовал, что не в силах этого сделать. Эти глаза, глаза змеи, зачаровывали меня.<br />Кроме того, во всем его облике было такое благородное достоинство, столько гордости и сознания собственного превосходства, что любой знакомый со светскими приличиями человек дважды подумал бы, прежде чем позволить себе какую-нибудь вольность. Да и что я мог сказать? О чем спросить? Устыдившись своего порыва, я отступил на несколько шагов, но продолжал идти следом, не зная, что предпринять. Тем временем незнакомец завернул за угол, где его ждал скромный экипаж; у дверцы стоял лакей, одетый не в ливрею, а как обычный valet-de-place.[22 - Слуга (фр.).] Незнакомец поднялся в экипаж, и тот тронулся с места. Я вернулся в дом. Мистер Дж*** оставался у входной двери. Он спросил возчика, что ему сказал незнакомец.<br />— Просто спросил, кому сейчас принадлежит этот дом.<br />В тот же вечер мне случилось пойти с одним приятелем в клуб «Космополитен». Туда открыт доступ любому, вне зависимости от происхождения, взглядов и веса в обществе. Просто приходишь, заказываешь кофе, закуриваешь сигару. Всегда можно рассчитывать встретить там приятных, иногда примечательных людей.<br />Я не пробыл там и двух минут, как заметил за столиком неподалеку человека, в котором узнал оригинал миниатюрного портрета. Он вел беседу с одним моим знакомым, назовем его Г***. Человек с миниатюры был на этот раз без шляпы, и сходство казалось еще более разительным. Правда, во время разговора лицо его становилось менее суровым, появлялась даже улыбка, но очень сдержанная и холодная. Выражение достоинства в его чертах, которое я заметил на улице, здесь еще более бросалось в глаза; подобное выражение характерно для иных восточных властителей: в нем присутствует идея совершенного равнодушия и привычной, бесспорной силы, ленивой, но непреодолимой.<br />Г*** вскоре отошел от столика, где сидел незнакомец. Тот взял научный журнал и, казалось, полностью погрузился в чтение.<br />Я отвел Г*** в сторону.<br />— Кто этот джентльмен и чем он занимается?<br />— Этот джентльмен? О, это замечательный человек. Я встретил его в прошлом году в пещерах Петры, крепости библейских эдомитов.[23 - Эдомиты — древний народ, живший в Передней Азии. Упомянут в Библии. Крепостью Петра владел до IV в. до н. э.] Он самый крупный знаток Востока из всех, кого я знаю. Мы познакомились там и сблизились. Было у нас с ним приключение — встреча с разбойниками, тогда только его хладнокровие спасло нам жизнь. Позже он пригласил меня на день погостить в его доме в Дамаске;[24 - Дамаск (араб. Димишк) — столица Сирии.] дом утопает в цветущем миндале и розах — ничего прекрасней и не вообразить! Он жил там уже несколько лет, окруженный восточной роскошью. Я подозреваю, что он богоотступник, сказочно богатый, очень эксцентричный человек, к слову сказать — еще и гипнотизер. Я видел собственными глазами, как он заставляет повиноваться неодушевленные предметы. Вы можете вынуть из кармана письмо и швырнуть в дальний угол комнаты, а он прикажет ему лечь к его ногам, и вы увидите, как оно заскользит по полу и остановится там, где он указал. Клянусь честью, это истинная правда: он даже повелевал при мне стихиями. Облака рассеиваются и собираются по мановению стеклянной трубки или жезла, который он держит в руке. Но он не любит распространяться об этих вещах с посторонними. В Англию он прибыл только что; говорит, уже много лет здесь не был. Если позволите, я его вам представлю.<br />— Конечно! Значит, он англичанин? Как его зовут?<br />— О! Совсем непритязательно — Ричардс!<br />— А из какой он семьи?<br />— Откуда мне знать? Да и какое это имеет значение? Он парвеню, в этом нет сомнения, но богат… богат чертовски!<br />Г*** подвел меня к незнакомцу, и взаимное представление состоялось. Манерами мистер Ричардс ничуть не походил на странствующего искателя приключений. Путешественников природа обычно наделяет большой жизнерадостностью; они разговорчивы, энергичны, властны. Мистер Ричардс был хладнокровен, говорил приглушенным голосом, его манеры не располагали к фамильярности, отличаясь высокомерием и подчеркнутой вежливостью; их можно было назвать старомодными. Я обратил внимание, что он говорит на несколько устаревшем английском. Я бы сказал даже, что в его речи слышался легкий иностранный акцент. На это мистер Ричардс заметил, что он уже не один год был лишен возможности разговаривать на родном языке. Речь зашла о том, какие перемены он обнаружил в облике Лондона за время, прошедшее после его последнего визита в нашу столицу. Г*** вскользь перечислил изменения в духовной жизни: литературной, общественной, политической; заметных персон, ушедших со сцены за последние двадцать лет; новых личностей, которые сейчас выдвигались на первый план. Ко всему этому мистер Ричардс не выказал интереса. Он, по всей видимости, не читал никого из наших современных авторов, а имена новых политических деятелей едва ли были ему знакомы. Он усмехнулся только один раз: когда Г*** спросил, не собирается ли он баллотироваться в парламент. Это была усмешка, шедшая из глубины существа, — злая, саркастическая; насмешка под видом усмешки. Через несколько минут Г*** покинул нас и завел разговор с другими своими знакомыми, только что вошедшими, и тут я произнес спокойно:<br />— Я видел ваш миниатюрный портрет, мистер Ричардс, в доме на ***-стрит, где вы когда-то жили. Может быть, вы и построили этот дом, по крайней мере часть его? Сегодня утром вы проходили мимо.<br />Только договорив до конца, я поднял веки. Ричардс смотрел на меня так пристально, что я не смог отвести глаз. Это был завораживающий взгляд змеи. И тут невольно, как будто мои мысли кто-то превратил в слова, я шепотом добавил:<br />— Я был адептом тайных наук, изучающих сокровенную философию природы, я знал учителей оккультизма. Я имею право говорить с вами подобным образом.<br />И я произнес несколько слов, являвшихся условным знаком.<br />— Ну что ж, — сказал он сухо, — я признаю за вами это право. О чем вы хотите спросить?<br />— До каких пределов простирается власть человеческой воли, то есть воли некоторых людей?<br />— Какова власть человеческой мысли? Стоит только подумать, и в мгновение ока вы перенесетесь в Китай.<br />— Верно. Но моя мысль в Китае не имеет власти.<br />— Облеките ее в слова, и она возымеет власть. Вы можете записать мысль на бумаге, и она, не исключено, рано или поздно перевернет в Китае всю жизнь. Что есть закон, как не мысль? А значит, она всевластна, какой бы она ни была: дурная мысль может создать дурной закон, точно так же, как хорошая мысль может создать хороший.<br />— Да, ваши слова подтверждают мою собственную теорию. Человеческий мозг способен по невидимым проводам посылать свои идеи другому человеческому мозгу, и так же быстро, как распространяется человеческая мысль обычными, видимыми средствами. А так как мысль неистребима, так как ее отпечаток сохраняется в окружающем мире даже тогда, когда тот, кому она принадлежала, сей мир уже покинул, то во власти живого человека восстановить и вернуть к жизни мысли мертвого — какими они были при его жизни; над теми же мыслями, которые могли бы возникнуть у мертвого сейчас, мысль живого человека не властна. Не правда ли?<br />— Я бы сказал, если на мысль действительно наложены те ограничения, которые вы ей приписываете. Но продолжайте. Вы ведь хотите задать какой-то конкретный вопрос?<br />— Сильная злоба, соединенная с сильной волей в одаренном особыми свойствами организме, может с помощью естественных, доступных науке средств производить действия, подобные тем, которые в старые дни приписывались черной магии. Таким образом, она может населить человеческое обиталище призраками всех дурных мыслей и всех дурных деяний, задуманных и совершенных в этих стенах, короче, всего, с чем злая воля имеет rapport или сродство. Это незавершенные, бессвязные обрывки старинных драм, когда-то здесь разыгравшихся. Мысли перемешиваются в беспорядке, как в кошмарном видении, из них вырастают зрительные или слуховые галлюцинации, а результат всего этого — ужас; и дело не в том, что эти образы или звуки действительно исходят из потусторонних пределов, — нет, они являются жутким, чудовищным воспроизведением событий, которые творились волей злого человека здесь, в этом мире.<br />И именно через посредство живого человеческого мозга эти призраки способны возыметь даже материальную силу: могут причинять удары, подобные электрическим; могут убить, если мысль того, кто подвергся нападению, не превзойдет своей мощью мысль нападающего; могут погубить самое крупное животное, если оно обессилено страхом, но не властны над тщедушным человечком, если плоть его слаба, но рассудок крепок и неустрашим. Словом, когда в старинных книгах мы читаем о том, как всесильный маг был разорван на куски злыми духами, которых сам же и вызвал, или узнаем из восточных легенд, что некий чародей с помощью заклинаний сгубил другого чародея, то верить можно лишь одному: некий человек, поддавшись собственной порочности, злоупотребил стихиями и природными флюидами — в обычном состоянии инертными и безвредными, — наделив их ужасающим обликом и чудовищной силой. Точно так же молния, мирно скрытая в туче, под действием природных законов становится видимой, обретает доступный человеческому зрению облик и способна нанести сокрушительный удар по тому объекту, к которому ее притянет.<br />— Вам довелось слегка приоткрыть завесу величайших тайн, — спокойно заметил мистер Ричардс. — Согласно вашим воззрениям, смертный, который обрел власть, вами упомянутую, непременно должен быть злым и порочным?<br />— Если эта власть используется так, как я говорил, то в высшей степени злым и в высшей степени порочным; но в старину верили, что добро неуязвимо для подобных посягательств, и я разделяю эту веру. Воля злого человека может нанести ущерб лишь тому, в ком есть с ней сродство, или тому, над кем она царит безраздельно, не встречая сопротивления. Мне вспомнился один пример, который, возможно, не противоречит законам природы, но покажется безрассудней, нежели бредни тронувшегося умом монаха.<br />Вы, вероятно, помните, что Альберт Великий,[25 - Альберт Великий (1193–1280) — выдающийся средневековый ученый, профессор в Кельне и Париже, автор трудов по богословию, философии и естественным наукам. За работы по теологии орден доминиканцев, к которому он принадлежал, почитал его как святого. Вместе с тем его занятия и труды по естествознанию, в частности «Книга работ Альберта Великого о некоторых свойствах трав, камней и животных», создали ему репутацию чернокнижника.] приведя подробное описание ритуала, с помощью которого можно вызвать духов и заставить их подчиняться, подчеркивает, что им способны воспользоваться лишь немногие: для этого надо быть прирожденным магом, то есть обладать особым темпераментом, так же как можно быть, например, прирожденным поэтом. Люди, в которых таится эта оккультная сила, редко обладают разумом высшего порядка; чаще это бывают личности с извращенным, болезненным интеллектом. Но, с другой стороны, они должны обладать невероятной способностью концентрировать мысль на определенном объекте, то есть владеть той энергией, которую мы называем волей. Следовательно, хотя их интеллект нельзя назвать здоровым, он чрезвычайно эффективен в достижении цели.<br />Представим себе человека, которого природа щедро одарила этими особенностями и сопутствующими им преимуществами. Предположим, он по праву рождения принадлежит к высшим слоям общества. Предположим, по своим устремлениям он сенсуалист, то есть его отличает сильная любовь к жизни, к ее чувственной стороне. Он абсолютный эгоцентрист, всю волю он сосредоточил на своих желаниях; он человек неистовых страстей; он нетерпелив; ему незнакомы священные привязанности, но он умеет страстно домогаться того, чего желает в данную минуту; он люто ненавидит все, что встает на его пути; он способен на страшные преступления, но не на угрызения совести: он скорее призовет проклятие на головы других людей, чем покается в своих злодеяниях. Благодаря врожденным особенностям личности он получает знания о тайнах природы, которые использует в собственных интересах. Он внимательный наблюдатель, если это требуется для удовлетворения его желаний; он не чурается тонкого расчета, однако не из любви к истине, а лишь когда эгоистические побуждения обостряют его чувства, — следовательно, он может стать ученым.<br />Предположу также, что такой человек, на опыте убедившись в собственном господстве над другими людьми, попытается испробовать власть своей воли над своей же телесной оболочкой и примется за изучение натурфилософии с целью эту власть увеличить. Он любит жизнь, страшится смерти; он хочет жить дольше. Он не может вернуть себе молодость, не может совсем остановить приближение смерти, не может добиться бессмертия во плоти и крови, но ему под силу задержать то одеревенение членов, которое и есть старость, задержать на столь долгое время, что это может показаться выдумкой. За год он состарится не больше, чем другой человек за час. Короче говоря, его могучая воля, укрепленная с помощью научных методов; преодолевает износ его собственной телесной оболочки. Он продолжает жить. Чтобы не прослыть чудом природы, он время от времени «умирает» для окружающих, то есть симулирует смерть. Хитроумно переместив часть своего состояния, достаточную для его нужд, он исчезает из одного уголка света, предварительно позаботившись о своих похоронах, и появляется в другом, где его не распознает никто из знакомых. К прежним пенатам он возвращается не раньше, чем уйдут в небытие все, кто мог бы вспомнить его черты. Он был бы глубоко несчастен, если бы питал какие-то привязанности, кроме привязанности к самому себе. Ни один добрый человек не позавидует его долгой жизни, и ни одному смертному, доброму или дурному, он не захотел или не решился бы раскрыть ее секрет.<br />Такой человек может существовать; подобного человека, мною только что описанного, я вижу сейчас перед собой! Я вижу герцога *** при дворе ***, заполнявшего досуг сластолюбивыми забавами и поединками, делившего общество алхимиков и кудесников. Я вижу шарлатана и преступника из прошлого века, носившего не столь знатное имя и обитавшего в том старом доме, который вы сегодня осматривали, а потом скрывшегося невесть куда, спасаясь от справедливых преследований закона. Я вижу перед собой путешественника, который вернулся в Лондон с прежними низкими страстями в душе, кипевшими в ней и тогда, когда давным-давно отжившее поколение еще бродило по его улицам. Изгой, отринутый братством благородных и благочестивых мистиков, отвратительный образ Жизни-в-Смерти и Смерти-в-Жизни,[26 - Образ заимствован из поэмы С. Т. Кольриджа (1772–1834) «Старый мореход» (1798): в третьей части поэмы Жизнь-в-Смерти выигрывает в кости у Смерти жизнь героя, обрекая его тем самым на бессмертие и вечные скитания, подобно Вечному Жиду — Агасферу. В повести этот образ ассоциируется с мотивом сверхъестественного долголетия, обретенного неправедным путем.] я заклинаю тебя: прочь! Изыди из городов и жилищ людей, полных здоровья! Прочь, в руины мертвых империй, в пустыни, где никогда не возглашалось имя Христово!<br />В ответ раздался шепот столь покоряюще музыкальный, что он, казалось, пронизал все мое существо и подчинил себе мою волю. Я услышал:<br />— Такого, как ты, я ищу уже целый век. Я нашел тебя, и мы не расстанемся, пока я не узнаю того, что желаю знать. В этот час тебе в первый и последний раз дано знать Прошлое и приподнять завесу Будущего. Не хныкающая капризная девица, не хворый сомнамбула, прикованный к постели, а сильный мужчина с энергичным умом, одаренный ясновидением! Так воспари и виждь!<br />И тут я почувствовал, что взмываю на крыльях орла, покинув самого себя. Воздух, казалось, сделался невесомым, исчез потолок, исчез свод небес. Я был вне тела, я был незнаемо где — высоко над временем, высоко над землей.<br />И снова послышался мелодичный шепот:<br />— Ты прав. Я овладел великими тайнами, воспользовавшись мощью моей Воли. Да, с помощью Воли и Науки я могу замедлить бег времени, но не только время может принести нам смерть. Могу ли я противостоять случаю, который уносит жизни молодых?<br />— Нет, случай — дело Провидения, а перед ним человеческая воля бессильна.<br />— Умру ли я через много веков, пав жертвой медленного, но неостановимого хода времени, или же причиной моей смерти будет то, что я называю случаем?<br />— То, что ты называешь случаем.<br />— Но до конца еще далеко? — В шепоте послышалась легкая дрожь.<br />— Далеко, если мерой брать мою жизнь.<br />— А до этого доведется ли мне, как раньше, когда я не знал этих таинств, вмешаться в людские дела, вновь испытать интерес к их заботам и раздорам, к борьбе честолюбий и употребить власть мудрости для завоевания царской власти?<br />— Ты еще сыграешь на земле роль, которая заставит мир изумиться и содрогнуться. Чудны и удивительны замыслы, ради которых позволено тебе длить свое существование на земле, столь же чудное и удивительное. Все тайные познания, тобой приобретенные, будут тогда тебе в помощь — все, что теперь делает тебя чужаком среди людей, однажды сделает тебя их повелителем. Как деревья и соломинки затягивает в водоворот, как их крутит и засасывает в глубину, как их опять выбрасывает на поверхность, так твой водоворот закружит народы и троны. Страшный Разрушитель, помимо своей воли разрушая, ты будешь созидать!<br />— И это случится еще нескоро?<br />— Очень нескоро. Когда это будет, знай, что смерть твоя уже не за горами!<br />— Когда и как она придет? Ищи на востоке, на западе, на юге, на севере.<br />— На севере, куда еще не ступала твоя нога, куда не пускает тебя инстинктивный страх — там подстерегает тебя призрак. Это Смерть! Я вижу корабль… он проклят… за ним погоня… он несется на всех парусах. Его преследуют остатки рассеянной флотилии. Он входит в зону дрейфующих льдов. Небо красно от метеоров. В высоте, над ледяными рифами, две луны. Я вижу корабль, зажатый в белом ущелье, между двумя айсбергами. Я вижу мертвых, распростертых на палубе, застывших и посиневших; зеленая плесень на их руках, на их ногах. Все мертвы, жив только один — и это ты![27 - …Я вижу корабль… Он входит в зону дрейфующих льдов… Все мертвы, жив только один — и это ты! — Фрагмент представляет собой контаминацию ряда сцен романа Мери Шелли (1797–1851) «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), в которых идет речь о бедственном состоянии оказавшегося в ледяном плену судна, и эпизода гибели всей команды корабля, за исключением главного героя, в поэме Кольриджа «Старый мореход» (части 3 и 4).] Однако годы, пусть медленно, но неотвратимо подтачивали тебя. Следы наступающей старости легли на чело; воля уже не держит в прежнем напряжении клетки мозга. И все же эта воля, пусть ослабевшая, не имеет себе равных; именно волей ты живешь сейчас, когда тебя снедает голод, а природа отказывается повиноваться в этих смертоносных местах, где небо из железа, где воздух сжимает тебя железными тисками, где ледяные горы вырастают кругом, расщепляя твой корабль. Слышишь, как он трещит и стонет? Как насекомое становится пленником янтаря, так и он скоро сделается пленником льдов. И человек идет вперед, покинув корабль, попавший в сети смерти; человек жив еще; он карабкается на снежные утесы, и две луны смотрят на него с небес. Этот человек — ты, и ужас проник в тебя и растворяет твою волю. Я вижу, как взбираются вверх по крутому утесу чудовищные серые твари. Это медведи севера учуяли свою добычу; они подходят все ближе и ближе, неуклюже переваливаясь на ходу. В этот день каждое мгновение покажется тебе более долгим, чем все прожитые тобой века. Но знай: и за гранью жизни мгновения приносят или вечное блаженство, или вечные муки преисподней!<br />— Молчи! — произнес тихий голос. — Этот день далек, ты сам так сказал, очень далек! Я возвращаюсь назад, к цветущему миндалю и розам Дамаска! Спи!<br />Комната поплыла у меня перед глазами. Я потерял сознание. Когда я очнулся, Г*** держал мою руку в своей и улыбался. Он проговорил:<br />— Вы всегда уверяли, что не поддаетесь гипнотическому внушению, а вот перед моим другом Ричардсом устоять не смогли.<br />— Где сейчас Ричардс?<br />— Ушел, когда вы погрузились в транс, а перед этим сказал мне спокойно: «Ваш друг проснется через час».<br />Я спросил, стараясь скрыть волнение, где живет мистер Ричардс.<br />— В отеле «Трафальгар».[28 - Отель «Трафальгар» — фешенебельный отель в центральной части Лондона.]<br />— Помогите мне встать, — попросил я Г***, — пойдемте к нему: мне нужно кое-что ему передать.<br />Когда мы пришли в отель, нам сообщили, что мистер Ричардс возвратился за двадцать минут до нашего прихода, расплатился по счету и отдал своему слуге-греку распоряжение упаковать вещи и отплыть на Мальту[29 - Мальта — остров в центральной части Средиземного моря, между Африкой и Сицилией.] пароходом, который отправляется завтра из Саутгемптона.[30 - Саутгемптон — город и порт в Великобритании, на берегу пролива Ла-Манш.] О собственных планах мистер Ричардс сказал одно: он собирается кое-кого навестить в окрестностях Лондона и не уверен, что успеет к отплытию парохода. В таком случае он сядет на следующий.<br />— Портье спросил мое имя. Я ответил, и он вручил мне записку, оставленную мистером Ричардсом на случай, если я явлюсь в отель.<br />Вот эта записка:<br />«Я желал, чтобы Вы открыли мне свои замыслы. Вы повиновались. Таким образом, я установил над Вами власть. В течение трех месяцев начиная с сегодняшнего дня Вы ни одной живой душе не сможете рассказать ничего о том, что между нами произошло, не сможете даже показать эту записку Вашему приятелю, который сейчас находится рядом с Вами. Три месяца Вы будете хранить в полной тайне все, что обо мне знаете. Вы сомневаетесь в том, что я могу Вас к этому принудить? Тогда попытайтесь ослушаться! Через три месяца заклятие будет снято. В остальном я не намерен что-либо предпринимать против Вас. Я навещу Вашу могилу через год и один день после того, как Вас туда опустят».<br />Я заканчиваю эту странную историю и не стану никого уговаривать мне поверить. С тех пор, как я получил вышеприведенную записку, прошло ровно три месяца. Я не смог взяться за перо раньше, не смог и показать эту записку Г***, сколько он меня ни уговаривал, когда я читал ее, стоя рядом с ним, при свете газового фонаря.<br /></span><br />Автор:Sir Edward Bulwer-Lytton</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 31 Jul 2020 20:08:32 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=389#p389 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=387#p387 <p><span style="display: block; text-align: center"><strong>Необычайный случай из жизни покойного Генри Гарриса, доктора богословия</strong></span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/313218.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t313218.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t313218.jpg" /></a><br /></span><br /><span style="color: red">Прежде чем приступить к рассказу о данном весьма неординарном происшествии, я, дабы заручиться со стороны слушателей должным доверием, полагаю необходимым предуведомить, что мой достопочтеннейший друг, в чьих бумагах я обнаружил эту запись, на протяжении всей своей жизни почитался человеком уравновешенным и здравомыслящим, безупречно правдивым и высоконравственным: он никоим образом не обладал нервическим складом характера и, сталкиваясь со случаями, выходящими за рамки обычного хода событий и не поддающимися мгновенной разгадке, не склонялся тем не менее к тому, чтобы переоценивать их значимость.<br />Что до правдивости повествования, коль скоро она подтверждалась личным свидетельством моего друга, то никто из знавших его ни на минуту бы в ней не усомнился. Вкратце рассказанная им история такова:<br />— Мой друг женился рано и в возрасте тридцати девяти лет овдовел, оставшись с единственной, совсем юной, дочерью, которая как раз тогда вышла замуж за близкого родственника нашего семейства. Спустя всего лишь три дня после родов миссис С** супруг ее внезапно скончался, упав с лошади, о чем ей поспешила сообщить глуповатая служанка, которая, увидев, как бесчувственного хозяина вносили в дом, ринулась со всех ног в спальню роженицы (рвение раньше других доставить дурную весть весьма свойственно низшим сословиям). Потрясение оказалось чрезмерным и, хотя юная вдова прожила после этого прискорбного события еще несколько месяцев, силы ее неуклонно убывали, и вскоре она скончалась, оставив младенца, которому еще не исполнилось и года, на попечение дедушки с материнской стороны.<br />Моего бедного друга глубоко потрясло это тяжкое несчастье; однако время и стойкое религиозное чувство постепенно умерили остроту его скорби, чему немало способствовали заботы о ребенке, который, как бы по праву наследства, занял в его сердце место, опустевшее после кончины дочери. Фредерик С** вырос ладным пареньком — статного телосложения и красивой наружности, однако в чертах его лица проступало, насколько мне помнится, нечто неприятное, и оно сохраняло холодное выражение, которое немногие посетители дома приходского священника приписывали уединенному образу жизни, привычному для его дедушки, отчего мальчик нечасто бывал в обществе сверстников, равных ему по умственному развитию. Воспитание Фредерика проходило исключительно под домашним кровом; не отличаясь ранним развитием, он тем не менее усваивал школьные знания быстрей большинства мальчиков, равных ему по общественному положению; отчасти это, возможно, определялось тем, что даже свободное от уроков время он проводил не так, как другие. Его единственным товарищем был сын деревенского аптекаря — примерно двумя годами его старше, чей отец, обладавший обширными познаниями в области фармацевтики, оборудовал для себя небольшую лабораторию, и там, поскольку дети были ему по душе, оба мальчика проводили чуть ли не все часы досуга, наблюдая за различными несложными опытами, столь привлекательными для юношества, в надежде со временем перенять восхищавшие их умения.<br />Неудивительно, что подобное общение пробудило во Фредерике С** неодолимую тягу к науке, составлявшей главный предмет его интересов, и что, когда возникла необходимость избрать себе путь в жизни, он страстно ухватился за профессию, тесно связанную с его любимым увлечением, а именно — за медицину. Зная, что с его последним вздохом прекратится и поступление основной части семейного дохода, а прочих средств внуку не хватит, мой друг не только не противился, но и, напротив, всячески поддержал намерение Фредерика следовать по пути, который обеспечит ему скромный и заслуживающий уважения достаток — вероятно, более способствующий истинному счастью, нежели богатство и привилегированный социальный статуе. Соответственно, по достижении нужного возраста Фредерик поступил в Оксфордский университет с целью изучить высшие разделы медицины, меж тем как его друг Джон У** за несколько месяцев до того отправился в Лейден,[1 - Лейден — город в провинции (известен с IX в.), славится старейшим в Нидерландах университетом, основанным принцем Вильгельмом Оранским в знак благодарности за то героическое сопротивление, которое город в 1573–1574 гг. оказал испанским войскам во время осады. Жителям предоставили право выбора между освобождением от налогов и строительством в Лейдене университета. В 1575 г. решение было принято в пользу университета.] намереваясь ознакомиться с хирургической практикой в больницах и лекционных залах, принадлежавших тамошнему университету. Разлука, как это часто случается, не повлияла на близость, связавшую их в годы отрочества; напротив, между ними началась самая оживленная переписка. После уговоров доктор Гаррис даже позволил Фредерику навестить друга в Голландии, а Джон нанес ему ответный визит в Оксфорд.<br />Хотя первое время известия о ходе занятий Фредерика С** были довольно утешительными, мало-помалу до кое-кого из его приятелей стали доходить слухи менее приятного свойства; в дом священника, однако, они, как я имею основания полагать, не проникали. Престарелый добрый доктор был настолько любим прихожанами, что никто не решился по собственной воле причинить ему боль, да, в конце концов, местечка N** достигали одни только догадки и пересуды, и достойный викарий был немало удивлен, когда неожиданно получил от внука письмо с просьбой, чтобы ему было позволено оставить университет и завершить образование совместно со своим другом У** в Лейдене. Данный замысел, изложенный к тому же в преддверии выпуска из университета, и удивил, и огорчил доктора; вопреки прежнему обыкновению, на сей раз он упорно воспротивился пожеланию обожаемого внука, но, как водится, уступил под дальнейшим нажимом, поскольку отказ чересчур сильно расстроил Фредерика, тем более что тот, с неподобающим младшему напором, заявил, что ни в коем случае не вернется в Оксфорд — вне зависимости от того, какое решение примет дед. Душевное состояние моего друга было в ту пору, вероятно, довольно шатким из-за недавнего краткого, но жестокого нервического припадка, после которого он еще не успел толком оправиться; он с неохотой, но изъявил согласие, и Фредерик покинул Англию.<br />Лишь спустя несколько месяцев после его отъезда у меня появился повод заподозрить, что горячий интерес к обучению за границей, где возможности шире, чем на родине, не был ни единственной, ни даже главной причиной, заставившей его столь резко порвать с Alma Mater. Меня убедил в этом разговор с его старшим однокашником из того же колледжа, когда я случайно оказался в университете; однако выпытать подоплеку совершенного Фредериком поступка мне не удалось. Намеки на то, что Фредерик принялся потворствовать слабостям самого предосудительного свойства, мне доводилось слышать и прежде; припомнив, как он, внезапно вырванный из, можно сказать, отшельнического уголка, попал в мир, таивший в себе множество заманчивых соблазнов, где свобода, сторонний пример и все прочее подстрекали его сойти с прямой дороги, я — признаюсь чистосердечно — не столько удивлялся или осуждал, сколько испытывал глубокое сожаление. Но, очевидно, речь шла о чем-то большем, нежели обыкновенная невоздержанность, — это было некое особо постыдное деяние, свидетельствовавшее, возможно, о крайней распущенности: оно-то и побудило наставников Фредерика, поначалу щедро расточавших ему похвалы, удалить его из университета без всякой огласки, но бесповоротно; это указание, как я выяснил, было передано ему от имени должностного лица, перечить которому было немыслимо. Видя уклончивость моего собеседника, явно не желавшего внести определенность, я не настаивал на разглашении истины, каковая, став известной, наверняка меня бы не обрадовала, тем более что мой старый друг доктор недавно получил от лорда М** завидный приход — всего лишь в нескольких милях от городка, где проживал я, и там он с любовью занимался тем, что обихаживал участок вокруг дома, обставлял и украшал комнаты, готовясь к ожидаемому предстоявшей осенью приезду внука. С наступлением октября явился и Фредерик: он не однажды наезжал и ко мне, иногда вместе с доктором: узы сердечной симпатии между ним и мной после недавней утраты моей несчастной дочери Луизы сделались еще прочнее.<br />Таким образом протекло более двух лет, на протяжении которых Фредерик С** еще дважды наведывался в родные края. Приближался срок его окончательного возвращения в Англию, когда внезапная болезнь моего тестя заставила нас с женой отправиться в Ланкашир,[2 - Ланкашир — графство на северо-западе Англии.] и мой старый друг любезно предложил поселиться у меня в доме и вплоть до моего возвращения взять на себя мои обязанности в приходе. Увы, при следующей нашей встрече он лежал на смертном одре!<br />Мое отсутствие вынужденно затянулось гораздо долее, чем ожидалось. Как впоследствии я выяснил, в этом промежутке моему досточтимому заместителю доставили из его дома письмо с иностранной маркой, и он, едва успев передать принятые им на себя обязанности соседнему священнику, поспешил в Лейден. С прибытием, однако, он опоздал — Фредерик был мертв! Убит на дуэли, нешуточный повод для которой, как говорили, был подан им самим, хотя бегство его противника еще более сгустило завесу таинственности над ее первопричиной. Затяжное путешествие, плачевная его развязка и полное крушение всех земных упований моего бедного друга оказались для него непосильным бременем. К тому же походило на то — как сообщил мне владелец дома, в котором я нашел моего друга, когда по его призыву смог наконец добраться до его ложа, — что он пережил вдобавок еще и внезапный и непостижимый удар, для объяснения которого даже гибель внука была недостаточной. В самом деле, когда он пожимал мне руку, в его быстро стекленевших глазах к отчаянию добавилась непонятная удовлетворенность; он сделал попытку приподняться в постели и заговорить, но усилие оказалось чрезмерным: он откинулся на подушки и навеки смежил глаза. Там я и похоронил моего друга, рядом с предметом его большей, нежели родительская, привязанности — в чужой земле.<br />Нижеследующие отрывки, которые здесь представлены, извлечены мной из бумаг, найденных в его дорожном сундучке; не ждите, однако, чтобы я высказал суждение о странных обстоятельствах, подробно в них описанных, или провел какую-либо связь — быть может, замечаемую иными читателями, — между различными фрагментами рукописи.<br />Первая запись сделана, очевидно, у меня в доме и датирована 15 августа 18** года — приблизительно три недели спустя после моего отбытия в Престон.[3 - Престон — административный центр и крупнейший город графства Ланкашир.]<br />Начинается она так:<br />«Вторник, 15 августа. Бедная девочка! Не помню, чьи это слова: „Подлинные жизненные несчастья меркнут в сравнении с воображаемыми бедствиями“, и воистину сцена, свидетелем которой я только что оказался, во многом подтверждает истинность этого высказывания. Среди недугов — наследья плоти[4 - …наследья плоти… — Шекспир У. Гамлет, III, 1, 71; пер. М. Лозинского.] — болезненное воображение отнюдь не принадлежит к числу необременительных, даже если рассматривать его особняком, не принимая во внимание те телесные муки и страдания, которые (столь тесно связано между собой духовное и физическое) постоянно и неизменно сопутствуют расстройствам фантазии. Редко когда во мне пробуждалась большая заинтересованность, нежели в случае с бедняжкой Мэри Грэм. Ее возраст, внешность, бледное печальное лицо, весь очерк ее фигуры — все это, увы, неотступно напоминает мне о той, которая, сплю я или бодрствую, никогда надолго не покидает моих мыслей… но довольно об этом.<br />Ненастную ночь (другой такой бури и не припомню) сменило погожее утро, и не успел я приняться за основательный завтрак (о котором позаботилась домоправительница моего друга Инголдзби — добрейшая миссис Уилсон), как меня вызвали к постели больной — юной прихожанки: я частенько встречал ее во время прогулок и не мог не заметить ее постоянного присутствия на богослужении. Мэри Грэм — старшая из двух дочерей, проживающих с матерью — вдовой адвоката, который скончался в расцвете лет, оставив семью с самыми скудными средствами. Строжайшая, хотя и без скаредности, экономия позволяет им, однако, сохранять приличия и видимость благополучия, а привлекательность и обаяние, свойственные обеим девушкам, внушают матери надежду на то, что хотя бы одна из них сумеет удачно устроить свою судьбу. Что до бедняжки Мэри, то, боюсь, ее чаяниям не суждено сбыться, и вряд ли я заблуждаюсь: чахотка уже наложила на нее губительную длань, и недавний рецидив, который я назвал бы не иначе как опаснейшим эпилептическим приступом, угрожает еще стремительней опустошить и без того ничтожный запас времени в песочных часах ее жизни. Сама та мания, которой она подвержена, по природе своей такова, что, усугубляя физический недуг суеверным ужасом, неминуемо ускорит катастрофу, стоящую, как мне представляется, на пороге.<br />Прежде чем провести меня к Мэри, ее сестра, поджидавшая меня у окна, прошла со мной в небольшую гостиную, где, после обычного обмена любезностями, стала подготавливать меня к предстоящей встрече. Лицо ее выражало одновременно и тревогу, и озабоченность; движимая скорее неким скрытым переживанием, нежели боязнью потревожить больную в отдаленной комнате, она, понизив голос почти до шепота, известила меня, что мое присутствие сделалось необходимым не столько в качестве священника, сколько мирового судьи; расстройство, продолжала она, постигшее сестру ночью, — самое что ни на есть внезапное и необъяснимое и выходящее за любые привычные рамки — сопровождалось обстоятельствами, которые, вкупе с утверждениями страдалицы, ставят его вне всяких обыденных случаев, поскольку, по ее словам, „за всем этим таится злой умысел“.<br />Естественным образом уловив в этом намек, что в пище больной содержалось нечто вредоносное, я спросил, во-первых, почему она вообще думает, будто ее сестре подсунули пагубное снадобье; а во-вторых, какими побуждениями способен руководствоваться смертный, возжелавший причинить недоброе столь невинному и безобидному созданию? Услышанный мной ответ существенно развеял зародившиеся у меня опасения касательно того, не попыталась ли несчастная девушка, по какой-то неведомой причине, предстать незваной пред лицом Господа; в то же время ее слова немало поразили меня явной несообразностью и отсутствием здравого смысла. Сестра девушки заявила, что у нее нет ни малейшего повода думать, будто Мэри приняла яд или кто-либо покушался на ее жизнь, да и хотя бы замышлял подобное покушение, однако „злой умысел тут налицо — со стороны либо негодяев, либо демонов, либо и тех и других вместе; нельзя найти никаких причин обычного свойства, чтобы объяснить состояние, в которое Мэри ныне дважды впадала, и те чудовищные муки, которые она при этом испытывала“; и она твердо намерена добиться тщательного расследования всего этого дела. Видя, что бедная девушка сама крайне перевозбуждена, я почел излишним оспаривать ее нелепые утверждения и, дабы ее успокоить, уверил, что необходимое дознание будет должным образом проведено, а затем стал расспрашивать о симптомах нездоровья ее сестры и о том, в чем именно оно впервые проявилось.<br />Ненастная ночь, как я выяснил, побудила все семейство засидеться дольше обычного часа, до тех пор, пока им, вконец истомленным, „не надоело“, по замечанию матушки, „попусту топить камин и жечь свечи“, и они разошлись по своим спальням.<br />У сестер была одна комната на двоих; Элизабет, сев за столик, занялась своим скромным туалетом и только начала укладывать волосы на ночь, как ей тут же пришлось прервать это занятие, поскольку слух ее поразил глухой вскрик сестры: вероятно, она, при своем слабом здоровье, слишком поспешно одолела два лестничных марша и теперь, чтобы перевести дыхание, опустилась в просторное кресло.<br />Мгновенно обернувшись, Элизабет увидела, что Мэри, мертвенно-бледная, судорожно стиснув подлокотники кресла, подалась вперед, словно к чему-то прислушивалась; ее бескровные губы дрожали, на лбу выступили капли холодного пота; душераздирающим голосом она воскликнула: „Чу! они снова меня зовут! тот же — тот же самый голос! О нет, нет! О боже! спаси меня, Бетси, — помоги мне, спаси,“ — и с этими словами она простерлась на полу. Элизабет бросилась к ней и подняла на ноги: на ее крики в комнату прибежали мать, еще не ложившаяся в постель, и их единственная молоденькая служанка. Служанку тотчас отправили за медицинской помощью, однако, судя по виду пострадавшей, следовало всерьез опасаться того, что любое искусство вскоре окажется тут тщетным. Обезумевшие мать и сестра кое-как совместными силами переместили Мэри на постель: слабый прерывистый пульс еще какое-то время ощущался, но вскоре по всему ее телу прошла сильнейшая судорога; пульс замер, глаза остановились и остекленели, челюсть отвалилась; кожа, еще недавно источавшая нежную теплоту жизни, сделалась холодной и липкой. Еще до прибытия мистера А** все свидетельствовало о том, что наступила смерть и обретший свободу дух покинул свое бренное обиталище.<br />Приход медика подтвердил худшие опасения: вскрыли вену, но кровь отказалась течь, и мистер А** возвестил, что жизненная искра и вправду угасла.<br />Несчастную мать, привязанную к детям тем сильнее, что никаких иных родственников или свойственников на свете у нее не было, охватило отчаяние, близкое к помешательству; Элизабет и врач с трудом довели ее до спальни. Едва ли не час прошел в стараниях успокоить ее смятенные чувства: до какой-то степени это удалось, после чего мистер А** откланялся, и когда Элизабет вернулась в комнату, где лежала ее сестра, чтобы исполнить над бездыханным телом последние печальные обязанности, ее поразила ужасом алая струйка крови, стекавшая по одеялу на пол. Заслышав ее возглас, в комнату снова вбежала служанка, и обе, потрясенные, увидели, что карминный ручеек проистекал из руки умершей, которая начала теперь подавать признаки возвращающейся жизни. В комнату ворвалась полубезумная мать, и им едва удалось удержать ее от неистовых действий, которые могли бы навсегда погубить надежду, затеплившуюся в их сердцах. Протяжный вздох, похожий скорее на стон, сменившийся конвульсивным хватанием воздуха, предшествовал восстановлению телесных способностей Мэри; за ним последовал пронзительный крик — неестественно громкий для столь слабого организма; мало-помалу она пришла в себя и, с помощью укрепляющих средств, к утру восстановила силы настолько, что настойчиво потребовала вызвать меня; ей охотно пошли навстречу, поскольку, выслушав странный рассказ Мэри, после того как та пришла в себя, сестра преисполнилась самыми чудовищными подозрениями. Природа этих подозрений была такова, что в другое время вызвала бы, вероятно, у меня улыбку, но взволнованность и страдальческая гримаса на лице бедной девушки, пока она обиняками их излагала, совершенно исключали даже малейшие поползновения к веселью. Посему, не пытаясь противоборствовать идеям, по всей видимости слишком прочно укрепившимся в ее сознании для того, чтобы их оспаривать, я просто-напросто произнес несколько ободряющих фраз и попросил ее провести меня в комнату больной.<br />Мэри лежала на застеленной постели полуодетой, в свободном одеянии из белого канифаса, цвет которого слишком хорошо соответствовал мертвенно-бледному цвету ее лица. Посеревшие щеки у нее запали, отчего глаза казались непомерно выпуклыми и отливали ярким блеском, характерным и нередким признаком помрачения рассудка. Я взял Мэри за руку: она была холодной и липкой, неровный пульс едва прощупывался, и вся она выглядела такой немощной, что я охотнее всего убедил бы ее отложить разговор, который в ее теперешнем состоянии ей трудно было поддерживать. Она, однако, заверила, что пока не снимет с себя тяжкого бремени „страшной тайны“ (это ее слова), ни душа, ни тело ее не будут знать покоя, и в конце концов побудила меня исполнить ее желание: спорить, при ее тогдашнем настроении, было бы, пожалуй, опасней. Я молча поклонился в знак согласия, и Мэри, тихим и запинающимся голосом, с частыми паузами, вызванными слабостью, следующим образом описала мне те странные ощущения, которые, по ее словам, ей пришлось испытать на протяжении своего транса:<br />— Это, сэр, — начала она, — не первый случай, когда чья-то жестокость — с целью, какую я просто не в силах вообразить, — подвергала меня пытке, степень которой я не могу сопоставить с мучениями — что душевными, что телесными, испытанными мной прежде. В прошлый раз я склонна была посчитать эту пытку простым следствием страшного сна — того, что в обиходе именуют кошмаром, однако ее недавнее повторение при обстоятельствах, когда призыв достиг меня еще до того, как я расположилась на отдых, неопровержимо убеждает меня в реальности пережитого и увиденного.<br />Долее я не могу ничего утаивать. Уже год с лишним мне сделалось привычным во время прогулок порой встречать молодого человека располагающей внешности и с манерами, приличествующими джентльмену. Он всегда был один и обычно занят чтением, однако вскоре я перестала считать наши все более частые встречи случайными, а также поняла, что при встречах его внимание гораздо более, нежели книга, привлекали мы с сестрой. Ему, по всей видимости, хотелось с нами заговорить, и он, безусловно, изыскал бы какую-нибудь возможность для этого, если бы таковая не предоставилась ему нечаянно, когда однажды воскресным утром на нас с сестрой по пути в церковь набросился бродячий пес, которого он отогнал и воспользовался этой маленькой услугой для того, чтобы завязать с нами знакомство. Он назвал свое имя — Фрэнсис Сомерс — и добавил, что гостит у родственника с той же фамилией, проживающего в нескольких милях от N**. Он сообщил, что изучает хирургию, имея виды занять медицинскую вакансию в одной из колоний. Не подумайте, сэр, что он настолько подробно посвятил нас в свои дела при первом же разговоре; нет, это произошло лишь после того, как знакомство укрепилось и он, с позволения матушки, не единожды посетил наш дом. С самого начала он не скрывал, что главным толчком к тому, чтобы завязать с нами знакомство, была симпатия, которую он ко мне почувствовал. Поскольку его виды на будущее выглядели довольно привлекательно, матушка не чинила препятствий его ухаживаниям, а я, признаюсь, принимала их не без удовольствия.<br />Проходили дни и недели; и, хотя, из-за отдаленности нашего дома от местожительства его родственника, видеться постоянно нам не удавалось, Фрэнсис тем не менее часто нас навещал. Перерыв составлял день или, самое большее, два, и это никоим образом не умаляло радости при новом его появлении после недолгого отсутствия. Со временем, однако, на лице Фрэнсиса все чаще стала выражаться задумчивость, и от меня не могло ускользнуть, что с каждым визитом он становился все более рассеянным и молчаливым. Пристрастный взгляд не замедлит подметить в том, кто дорог сердцу, и малейшие признаки обеспокоенности. Я заговаривала об этом с Фрэнсисом, пыталась его расспрашивать, но он отвечал уклончиво, и я перестала допытываться. Матушка, впрочем, тоже не преминула обратить внимание на его меланхолический вид и подступила к нему более решительно. Фрэнсис неохотно признал, что пребывает в подавленном настроении и что его удрученность вызвана необходимостью скорой, хотя и недолгой разлуки. Его дядя и единственный друг, пояснил он, давно настаивает на том, чтобы он провел несколько месяцев на континенте с целью завершить профессиональное образование, и что срок отъезда быстро приближается. В моем взгляде выразился вопрос, который язык отказывался произнести. „Да, милая Мэри, — отвечал он, — я сообщил дядюшке о нашей взаимной привязанности, хотя и в немногих словах; не рискну утверждать, что он откликнулся на мое признание так, как мне того желалось, но все же, пожалуй, серьезных причин быть недовольным его ответом у меня нет.<br />Завершение образования и прочное профессиональное устройство должны, по словам дядюшки, стоять для меня на первом месте; по достижении этих практических целей он не станет противиться никаким шагам, буде они явятся существенными для моего счастья; в то же время он наотрез отказался одобрить в настоящий момент нашу помолвку: иначе, сказал он, как бы я не упустил из мыслей задачи, надлежащее решение которых помогло бы мне утвердиться в жизни. В итоге мне пришлось, хотя и через великую силу, пойти на компромисс между любовью и долгом. Я решился безотлагательно направиться за границу, полностью уверенный в том, что по прошествии года все препоны на пути к исполнению наших, надеюсь, взаимных желаний будут устранены“.<br />Не берусь описывать чувства, охватившие меня при этом известии; незачем и пересказывать наши с Фрэнсисом немногочисленные беседы до его отъезда из N**. Вечер перед самым своим отъездом он провел в нашем доме и, прежде чем мы расстались, вновь заверил меня в неизменности своей любви и потребовал ответных подтверждений с моей стороны. Я, нимало не колеблясь, исполнила его просьбу. „Не сомневайся, мой дорогой Фрэнсис, — сказала я, — что мое расположение, в котором я открыто тебе призналась, никогда не претерпит убыли и что, в отрыве от тебя, сердцем и душой я неизменно буду рядом“. — „Поклянись, — внезапно вскричал он с жаром, который поразил меня и слегка испугал, — поклянись, что, когда я буду далеко, твой дух, по крайней мере, будет со мной неразлучен“. Я протянула Фрэнсису руку, но этого оказалось недостаточно. „Один из вот этих темных блестящих локонов, дорогая Мэри, станет залогом того, что ты не забудешь свою клятву!“ Я разрешила ему взять из моей рабочей корзинки ножницы, он отрезал прядь моих волос и спрятал ее у себя на груди. На следующее утро он был уже в дороге, и волны уносили его вдаль от Англии.<br />В первые три месяца отсутствия Фрэнсиса я часто получала от него письма: он писал о своем здоровье, надеждах, любви, однако мало-помалу письма стали приходить все реже, и мне почудилось, будто сердечность тона, поначалу свойственная нашей переписке, постепенно ослабела.<br />Однажды вечером я засиделась в спальне дольше обычного, сравнивая последнюю короткую записку Фрэнсиса с его предыдущими письмами и стараясь убедить себя в необоснованности своих подозрений относительно его непостоянства, как вдруг меня охватили страх и необъяснимая тревога. Ничего подобного я раньше не испытывала: пульс участился, сердце забилось с бешеной силой, меня испугавшей, и все тело сотрясла непонятная судорога. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, я поспешно улеглась в постель, но тщетно: моим сознанием завладело смутное предчувствие чего-то неведомого, и все усилия освободиться от него оказывались напрасными. Мое состояние можно уподобить лишь той растерянности, какую мы временами переживаем перед тем, как предпринять длительное и тягостное путешествие, расставаясь с теми, кого мы любим. Не раз и не два я садилась в постели и прислушивалась, мне чудилось, что меня кто-то окликает, сердце в груди колотилось все отчаянней. Дважды я едва удерживалась от того, чтобы позвать сестру, которая спала тогда в соседней комнате, но она легла в постель не совсем здоровой, и мне не хотелось тревожить ни ее, ни матушку; большие часы на нижнем этаже начали в эту минуту отбивать полночь. Я отчетливо слышала каждый удар, но прежде чем бой прекратился, жгучая боль, словно к моим вискам приложили раскаленное железо, сменилась головокружением, а затем — обмороком, полной потерей сознания и памяти о том, где я и что со мной происходит.<br />Из оцепенения меня вывела боль — резкая, свирепая, пронзающая насквозь, словно все тело мне рассекали острым ножом, но где же я теперь находилась? Все вокруг было незнакомым: неясный сумрак делал все предметы расплывчатыми и неотчетливыми; мне, однако, представлялось, что я сижу в большом старинном кресле с высокой спинкой; поблизости стояли и другие такие кресла с черными резными спинками и плетеными сиденьями. Комната, где я очутилась, была средних размеров и, судя по покатому потолку, помещалась в верхнем этаже здания; вдобавок за распахнутым окном ярко сияла полная луна, освещая громадную круглую башню, отчетливо видимая верхушка которой немногим превышала уровень моей комнаты. Справа, в некотором отдалении, различался шпиль кафедрального собора или большой церкви, а по множеству фронтонов и крыш жилых домов можно было догадаться, что я нахожусь в центре многолюдного, но неизвестного мне города.<br />Обстановка самой комнаты тоже казалась не совсем привычной: и мебель, и прочие принадлежности мало напоминали все то, что я видела прежде, или совсем на него не походили. Камин был большим и просторным, с двумя железными подставками для дров: это означало, что уголь в качестве топлива здесь, по-видимому, совсем не использовался; в камине полыхал огонь, в отблесках которого легко было разглядеть и дальние уголки комнаты. Над массивной каминной полкой, сплошь покрытой резьбой, изображавшей цветы и фрукты, висел поясной портрет господина в темном иноземном костюме, с усами и остроконечной бородкой: одной рукой он опирался на столешницу, а в другой держал нечто вроде жезла или воинского флагштока, увенчанного серебряным соколом. Дубовый стол, тяжеловесный и очень длинный, был окружен несколькими старинными креслами, схожими с теми, которые упоминались выше. Мое кресло располагалось у одного края стола, на другом помещалась небольшая жаровня с раскаленными углями: время от времени они вспыхивали разноцветным пламенем, яркости которого уступало даже мощное свечение от полыхавшего камина. По обеим сторонам окна стояли два высоких застекленных шкафа черного дерева, покрытого лаком, с ножками наподобие когтистых лап; несколько полок занимали книги, и множество их было в беспорядке раскидано по полу. Другой мебели в комнате не было; на столе возле жаровни валялись диковинные инструменты — невиданной формы и неизвестного назначения; сбоку висел мой миниатюрный портрет, отражавшийся в овальном зеркальце в рамке из темного дерева, а перед ней лежал раскрытый фолиант, испещренный странными знаками цвета крови; тут же стоял бокал с несколькими каплями жидкости того же кровавого цвета.<br />Но все мое внимание было приковано не к обстановке комнаты, которую я попыталась описать, а к двум фигурам по другую сторону стола. Это были два молодых человека во цвете лет, одинаково одетые — в длинных ниспадающих мантиях из темной материи, стянутых алым поясом; один из них, ниже ростом, посыпал угли в жаровне смолистым порошком, отчего они возгорались ярким, но неровным огнем, а к дрожащему язычку пламени его компаньон подносил прядь каштановых волос, которая съеживалась и тлела от жара. О боже! — эта прядь! — юноша, державший ее в руке! — черты его лица! — у меня не оставалось и тени сомнения — это был он — Фрэнсис! Локон в его руке принадлежал мне — это был тот самый залог верности — мой дар, и когда кончики волос касались огня, жар опалял висок, с которого он был срезан, пронизывая мой мозг непереносимой болью.<br />Рассказывать ли дальше? — но нет, это выше моих сил — даже вам, сэр, могу ли я, смею ли я изложить в подробности нечестивые деяния, совершавшиеся той жуткой и позорной ночью? Продлись моя жизнь на срок, соизмеримый с возрастом библейских патриархов, и тогда эта гибельная скверна не изгладилась бы из моей памяти; и — о! это самое страшное: никогда не забыть мне дьявольского ликования, сверкавшего в глазах моих жестоких мучителей, когда они наблюдали за более чем бессмысленным сопротивлением своей несчастной жертвы. О, почему мне не дозволено было найти убежище в беспамятстве — нет, в самой смерти — лишь бы спастись от мерзостей, не просто свидетельницей которых я была, но и соучастницей? Но довольно, сэр: я не стану более возмущать вас дальнейшим описанием сцены, для изображения всех ужасов которой любые слова, даже если я осмелилась бы к ним прибегнуть, оказались бы бессильными; скажу только, что во время пытки, сколь долго длившейся — мне неведомо, однако никак не менее часа, снизу послышался шум, явно встревоживший моих истязателей; они прервали свое занятие, потушили огни, — и, пока шаги на лестнице делались все слышнее, мой лоб вновь опалил невыносимо жгучий жар, а взметнувшийся над жаровней язык пламени лизнул, испепеляя ее, новую часть локона. Муки того же рода, что и вначале, возобновились с еще большей силой; я вновь погрузилась в беспамятство, а когда память ко мне вернулась, состояние мое ничем не отличалось от теперешнего: истощение сил, вялость членов, дрожь по всему телу. Заслышав мои стоны, сестра поспешила на помощь, но далеко не сразу я нашла в себе решимость доверить даже ей эту чудовищную тайну: узнав о ней, она не пожалела усилий, дабы убедить меня в том, что все пережитое — не более чем убийственный ночной кошмар. Я замолчала, но осталась при своем мнении: сцена была такой живой, до жути неотличимой от действительности, что не давала повода усомниться в ее реальности; и если через несколько дней я, видя тщетность своих попыток убедить окружающих, внешне с ними согласилась, ничто не могло поколебать меня в мысли, что перенесенная мною в тот адский вечер пытка не объяснима ни одной причиной, которая бы сводилась к известным нам законам природы. Рассеялось бы со временем это твердое убеждение, смогла бы я в итоге считать все происшедшее со мной и все подробности, которые никогда не забуду, простой иллюзией — плодом разгоряченного воображения, порождением телесной слабости, не знаю; прошлой ночью, однако, все эти мнимые обольщения улетучились бы бесследно, прошлой ночью — прошлой ночью весь этот жуткий спектакль был разыгран вновь. Место действия, исполнители, дьявольская машинерия были прежними; возобновились те же унижения, муки, жестокости — только пытка моя длилась не столь долго. Я почувствовала, как мне делают надрез на руке, хотя кто и каким инструментом — не видела; это явно обескуражило моих палачей, и пособник того, чье имя никогда более не сорвется с моих уст, с видимым беспокойством что-то шепнул своему напарнику, и мне с устрашающей внятностью продиктовали клятву самого что ни на есть чудовищного содержания. Я решительно отказалась ее повторить — последовали новые и новые требования вперемешку с угрозами, при одной мысли о которых меня бросает в дрожь, но я упорно стояла на своем; опять послышались шаги на лестнице: помеха была неотвратимой, спешно повторился тот же самый обряд, и я вновь, избежав неволи, оказалась у себя в постели, а надо мной проливали слезы мать с сестрой. О Господи! Господи! когда же и как настанет этому конец? Когда моему духу будет дарован покой? Где или у кого найду я приют?<br />Нет возможности дать хотя бы отдаленное представление о чувствах, которые вызвал во мне рассказ несчастной девушки. Не следует думать, будто ее повествование было столь же связным и непрерывным, каким я его постарался здесь изложить. Напротив, речь ее часто прерывалась краткими или длительными паузами; о многом из пережитого странного наваждения она говорила с величайшим трудом и весьма неохотно. Мне пришлось нелегко: еще никогда, за долгие годы деятельного служения моему христианскому призванию, не доводилось мне встречаться с чем-либо подобным.<br />Нередко я выслушивал уклончивое и сопровождаемое оговорками признание в совершенном проступке — и указывал тогда единственный путь, дабы обрести прощение. Мне удавалось приободрить впавших в уныние и порой обуздать безумие отчаяния, но тут мне предстояло сразиться с иным противником — одолеть глубоко укоренившееся предубеждение, очевидным образом поддержанное немалой долей суеверия вкупе с умственной слабостью, которая сопровождала телесный недуг. Опровергнуть логическими доводами столь прочно укоренившееся мнение представлялось безнадежной затеей. Я, однако, рискнул сделать это и заговорил о тесной таинственной связи, существующей между зрительными образами, с которыми мы сталкиваемся во время бодрствования, и теми, что преследуют нас в сновидениях, — в особенности при болезненном состоянии, обычно называемом ночным кошмаром. Я решился даже привести себя самого в качестве наглядного и живого примера того, к каким крайностям приводит порой чрезмерная работа фантазии, притом что, странным образом, мои впечатления в данном случае имели немалое сходство с впечатлениями Мэри. Я описал ей, как, едва оправившись после эпилептического припадка, приключившегося со мной года два тому назад, незадолго до отъезда Фредерика из Оксфорда, я лишь с величайшим трудом смог убедить себя, что не навещал его в это время в Брейзноузе,[5 - Брейзноуз-Колледж — один из 39 колледжей Оксфордского университета, основанный в 1509 г. юристом сэром Ричардом Саттоном и епископом Линкольнширским Уильямом Смитом. Барэм поступил в этот колледж в 1807 г.] где он проживал, и не беседовал с ним и его другом У**, который сидел в его кресле и смотрел через окно на статую Каина посреди четырехугольного двора. Я рассказал Мэри о боли в начале и в конце приступа и о наступившей затем крайней слабости, однако старания мои оказались тщетными; хотя она и слушала меня завороженно, затаив дыхание, в особенности когда я упомянул о точно таком же нестерпимом жжении в мозгу — бесспорном симптоме названного недуга, что и доказывало тождественность нашего недомогания, однако одно было совершенно очевидно: мне ни на йоту не удалось поколебать засевшее в ней заблуждение; Мэри по-прежнему непреклонно верила, что ее дух посредством неких нечестивых и кощунственных ухищрений и в самом деле на какое-то время был вырван из своего земного обиталища».<br />Следующий отрывок из записей моего друга, приводимый мной ниже, датирован 24-м августа — спустя более чем неделю спустя после его первого визита в дом миссис Грэм. За этот промежуток времени, судя по его бумагам, он не однажды навещал бедную девушку с намерением дать ей духовное утешение, на что никто другой, кроме него, не был способен. Его подопечная (таковой в религиозном смысле ее можно с полным основанием назвать) день ото дня слабела от последствий пережитого ею потрясения; непрерывный страх, что эти муки повторятся, слишком разрушительно воздействовал на ее уже подорванное здоровье, и жизнь ее казалась подвешенной на тонкой нити. Мой друг продолжал:<br />«Только что посетил бедняжку Мэри Грэм — боюсь, что в последний раз. Жизненная энергия в ней приметным образом иссякает: она сознает, что дни ее сочтены, и ждет конца земного существования не просто со смирением, но скорее радостно. Очевидно, что во многом тут повлиял пережитый ею кошмар — или „похищение“, как она упорно его именует. За последние три дня Мэри изменилась: она избегает говорить о своем заблуждении и, кажется, дает мне понять, что мое истолкование происшедшего ее убедило. Отчасти это, возможно, вызвано легкомысленным отношением ее медицинского консультанта — мистера А**, который, полагая, что увиденный сон чрезмерно ее переволновал, надеется шутками разогнать ее мрачные мысли — на мой взгляд, это вряд ли разумно; искусный врачеватель и добросердечный человек, он еще слишком молод и обладает жизнерадостным напором, мало уместным в комнате впечатлительной больной. Мэри сделалась гораздо более замкнутой в общении с нами обоими: что касается меня, то, вероятно, она подозревает, будто я выдал ее тайну.<br />Августа 26-е. Мэри Грэм еще жива, но угасает на глазах; в обращении со мной она вернулась к прежней сердечности, поскольку вчера сестра ей призналась, что сама проговорилась мистеру А** о жутком видении, которое так потрясло ее умственный состав. Со стороны Мэри по отношению ко мне вернулась былая доверительность. Утром она меня спросила очень серьезным тоном, каким я представляю себе положение отлетевших душ в промежутке между кончиной и днем последнего суда? И полагаю ли, что в ином мире им не будет грозить опасность от преступной воли злоумышленников, кои заручились средствами за пределами человеческого разумения? Бедное дитя! Не может быть двух мнений о том, чем занято ее сознание. Бедное дитя!<br />Августа 27-е. Конец близится: Мэри осталось жить недолго, она отходит мирно и без страданий. Я только что ее причастил, святые дары разделила с ней ее матушка. Элизабет уклонилась: сказала, что все еще не в силах простить негодяя, сгубившего сестру. Достойно удивления, что она — молодая здравомыслящая женщина, хорошо разбирающаяся в практических делах, с такой легкостью подхватила (и продолжает в нем упорствовать) это вопиюще нелепое ребяческое суеверие. Позднее мы с этим основательно разберемся, сейчас же, у смертного одра ее сестры, любые доводы бесполезны. Мать Мэри, как я узнал, написала младшему Сомерсу письмо, известив его об опасности, грозящей его невесте; она справедливо возмущена его долгим молчанием и, к счастью, ничего не знает о подозрениях, питаемых дочерью. Я видел это письмо: оно адресовано мистеру Фрэнсису Сомерсу в Хогевурт, Лейден — выходит, однокашнику Фредерика. Надо будет поинтересоваться, знаком ли он с этим молодым человеком».<br />Мэри Грэм умерла, по-видимому, той же ночью. Перед кончиной она вновь изложила моему другу поразительную историю, рассказанную ею ранее, без существенных отклонений от первоначальной версии. До последнего вздоха она продолжала настаивать на том, что ее недостойный возлюбленный практиковал на ней запретные искусства. Она вновь в малейших деталях описала ту комнату и даже внешность сомнительного компаньона Фрэнсиса: тот был, по ее словам, среднего роста, с грубыми чертами лица и приметным шрамом на левой щеке, пересекающим ее от глаза к носу. Несколько страниц в рукописи мой друг уделил размышлениям об этой необычайной исповеди, завершившейся столь прискорбной развязкой: все это, несомненно, на него глубоко подействовало. Он упоминает о своих неоднократных беседах с сестрой Мэри и корит себя за то, что не преуспел в попытках ее урезонить и показать все безрассудство ее теории касательно возникновения и сущности роковой болезни.<br />Записи на эту и на другие темы мой друг продолжал примерно до середины сентября; затем следует перерыв, вызванный, несомненно, гнетущим известием об опасном состоянии его внука, которое побудило его незамедлительно отправиться в Голландию. С прибытием в Лейден он, как уже упоминалось, опоздал. Фредерик С** после тридцати часов страданий скончался от раны, полученной им на дуэли с собратом-студентом. О причине дуэли шли разные толки, однако, по версии домовладельца, раздор вспыхнул из-за нелепого спора о сне, приснившемся его сопернику, который и бросил вызов. Именно так, во всяком случае, изложил дело друг Фредерика и его сожитель У**, бывший на поединке секундантом, чем исполнил долг перед почившим, от которого с год назад потребовал услугу того же рода в сходной ситуации, когда и сам был тяжело ранен в лицо.<br />Из того же источника я узнал, что мой бедный друг был весьма расстроен, когда выяснилось, что он прибыл слишком поздно. Владелец дома — почтенный торговец — проявил по отношению к нему всяческую заботу и подготовил для него комнату; книги и немногие пожитки умершего были ему переданы вместе с должным образом составленной описью; и, хотя до Лейдена он добрался поздно вечером, все же настоял, чтобы его тотчас провели в комнату, которую занимал Фредерик, чтобы там предаться первым скорбным чувствованиям, а уж затем удалиться к себе. Итак, мадам Мюллер сопроводила его в комнату, расположенную в верхней части дома, вдали от уличного шума: ее-то, благодаря уединенности, Фредерик и избрал для своих занятий. Войдя, доктор взял у своей проводницы лампу и знаком попросил оставить его одного. Его безмолвно выраженное желание было, конечно же, исполнено, и прошло почти два часа, прежде чем добросердечная хозяйка решила вновь подняться по лестнице и уговорить постояльца сесть за ужин, от которого поначалу он наотрез отказался. Просьба войти осталась без ответа: женщина повторила ее не раз, но с тем же успехом; когда же, встревоженная затянувшимся молчанием, отворила дверь, то обнаружила своего нового жильца простертым без чувств на полу. Спешно были применены сильнодействующие средства, и безотлагательная медицинская помощь вернула наконец ему сознание. Однако от испытанного им шока несчастный страдалец на протяжении немногих оставшихся ему недель оправиться до конца так и не сумел. Мысли его беспрестанно блуждали; и хотя по причине крайне поверхностного знакомства с английским языком из сказанного им его хозяева мало что смогли уловить, этого было довольно для того, чтобы понять: жизненные способности гостя подкосило нечто большее, нежели простой факт гибели внука.<br />Когда его только нашли на полу, в правой руке он крепко сжимал чей-то миниатюрный портрет. Медальон принадлежал Фредерику, и Мюллерам не однажды случалось его видеть. Больной только о нем и говорил — и ни на минуту не выпускал его из рук; стискивая его, он и умер. По моей просьбе портрет передали мне. Это было изображение молодой девушки в английском домашнем платье, с приятными правильными чертами лица — кроткими и слегка задумчивыми, и что-то в них показалось мне знакомым. Лет ей было приблизительно двадцать. Густые темно-каштановые волосы над безукоризненно чистым лбом разделял прямой пробор, и только слева свисал один-единственный локон. Под стеклом, вделанным в оборотную сторону медальона, виднелся блестящий локон того же цвета, явно принадлежавший девушке с портрета; сам золотой медальон был украшен вензелем М. Г. и датой: 18**. Сделать какие-либо выводы тотчас по изучении портрета я не смог; мало что прояснилось и наутро, когда в письменном столе Фредерика я наткнулся на портрет самого доктора с приложенными к нему двумя различными прядями волос. Одна из прядей — короткая, заметно тронутая сединой, была, несомненно, срезана когда-то с головы моего давнего друга; другая прядь ни по цвету, ни по виду не отличалась от локона на оборотной стороне медальона. И только по прошествии нескольких дней, после того как останки достойного доктора мирно упокоились в тесном обиталище, я однажды вечером, накануне намеченного на утро возвращения в родные места, разбирая бумаги покойного, наткнулся на записи, приведенные мной выше. Внимание мое привлекло имя несчастной юной девушки, о которой в них шла речь. Мне тотчас же вспомнилось, что так зовут одну из моих прихожанок, и я не замедлил узнать ее в изображении на миниатюрном портрете.<br />Я не вставал из-за стола, пока не прочитал этот необычайный документ от первой строки до последней. Час был поздний, и единственная лампа едва освещала дальние углы комнаты, где я сидел. Зато в окно лилось яркое сияние полной луны, не скрытой за облаками, которое и разгоняло темноту. Раздумывая о печальных перипетиях из только что прочитанной рукописи, я встал и подошел к окну. Дивное светило стояло высоко в небе, заливая оснеженные крыши домов ослепительным блеском и переливаясь изумрудными искрами в гроздьях свисавших сосулек. Это безмолвие отвечало моему душевному состоянию. Я растворил оконную раму и выглянул наружу. Далеко внизу водная поверхность главного канала сверкала в лучах луны широким зеркалом. Слева высился Бург — гигантская круглая башня внушительного вида с амбразурами в верхней части; по левую сторону в отдалении величественно вздымались шпиль и башенки кафедрального Лейденского собора, представлявшего взгляду образец редкостной, хотя и строгой красоты.[6 - Бург (Замок) — самое старинное здание в Лейдене. Это оборонительное сооружение первоначально располагалось на острове посреди Рейна. Документы подтверждают, что стены крепости существовали уже в 1150 г.…кафедрального Лейденского собора… — позднеготическая церковь Синт-Питерскерк построена в Лейдене в XIV–XVI вв.] Безмятежного зрителя, не обремененного раздумьями, этот мирный пейзаж преисполнил бы восхищением. На меня же он подействовал, будто электрический разряд. Я торопливо обернулся, чтобы окинуть взглядом комнату, в которой находился. Она служила покойному Фредерику С** кабинетом. Стены ее были обшиты темными панелями; старомодная полка над просторным камином напротив меня с отполированными железными подставками для дров была богато изукрашена резьбой во фламандском стиле, из цветов и плодов; над камином висел портрет хмурого господина в кружевном воротнике, с усами и остроконечной бородкой; одной рукой он опирался на стол, а в другой держал маршальский жезл с серебряным соколом наверху; и — то ли мое разгоряченное воображение сыграло со мной шутку, то ли это было взаправду, но губы господина искривились, словно бы в усмешке злобного торжества, и он вперил в меня холодный свинцовый взгляд, также не суливший ничего доброго. Тяжелые старинные кресла с плетеными спинками; массивный дубовый стол; книжные полки, разбросанные фолианты — все, все было на месте; и, в довершение картины, по обе стороны — справа и слева от окна, когда я, задыхаясь, прислонился к раме, стояли высокие шкафчики из черного дерева, в отполированных дверцах которых единственная лампа на столе отражалась, точно в зеркале.<br />Что я должен обо всем этом думать? Могло ли случиться, что прочитанную мной историю мой несчастный друг написал здесь, в полубредовом состоянии? Нет, это исключено! И, кроме того, все меня заверяют, что с того рокового вечера, самого первого по прибытии, он не покидал постели и не касался пером бумаги. Просьбы вызвать меня сюда из Англии он выражал устно — в те немногие и короткие промежутки, когда разум частично к нему возвращался. Так возможно ли, что?.. У**! Но где же тот, кто один мог бы пролить свет на эту чудовищную тайну? Неизвестно. Он скрылся, по-видимому, сразу после дуэли. Следы его потеряны, и даже после многократных настойчивых расспросов мне не удалось установить, подвизался ли когда-либо в Лейденском университете студент, известный под именем Фрэнсиса Сомерса. «На небе и земле сокрыто больше, Чем умствованью вашему приснится!!»[7 -  «На небе и земле сокрыто больше,Чем умствованью вашему приснится!!»— Шекспир У. Гамлет, I, 5, 166–167.]</span><br />A Singular Passage In The Life Of The Late Henry Harris, Doctor In Divinity, 1831<br />Рассказ впервые опубликован в журнале «Блэквудз мэгэзин» в апреле 1831 г.<br />перевод С. Сухарева</p> <p>Теги: готические рассказы,Необычайный случай из жизни покойного Генри Гарриса</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Fri, 31 Jul 2020 19:59:22 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=387#p387 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=386#p386 <p><span style="color: red">Мечеслав старался держаться в шаге за Сантьягой. Барону еще не доводилось пользоваться навским порталом, и чувствовал он себя не очень уверенно. Но все оказалось просто. Как только Мечеслав вступил в темноту вихря, мощная сила мягко подхватила его и понесла куда-то вперед. Барону казалось, что он продолжает идти, только усилий для этого почти не требовалось. Необыкновенное ощущение легкости охватило люда, он рассмеялся и поудобнее перехватил топор.<br />– Мы ему покажем, нав! – крикнул он спине идущего впереди комиссара. – Смерть Любомиру!!<br />– Здравствуйте, Вестник! – ответила спина. – Поговорим?<br />Мечеслав вздрогнул, но, догадавшись, что нав уже вышел из портала, решительно сделал еще один последний, как ему казалось, шаг. Он выставил перед собой топор, приготовившись к схватке, и в этот момент услышал голос колдуна:<br />Зеленый туман проник в темноту портала. Мечеслава резко тряхнуло, дернуло куда-то вниз, и барон почувствовал, что падает. Он нелепо раскинул руки, несколько раз перевернулся и громко закричал от неожиданности. Дальнейшие его вспоминания были хаотичны и неотчетливы. Барона швыряло, как пушинку, вертело во все стороны, словно в огромной центрифуге, и, когда он, наконец, судорожно откашливаясь, вывалился из портала, на него накатила плотная тяжелая дурнота. Сопротивляться ей было невозможно. Ничего не видя перед собой, Мечеслав напрягся, изогнулся всем телом, и остатки завтрака покинули его организм. Через секунду барон увидел, куда именно. Перед ним стоял растерянный Секира.<br />– Убью!! – проревел люд и резко взмахнул топором.<br />«Слишком легко», – отметил он про себя. К сожалению, барон не подозревал, что основная часть оружия осталась по ту сторону портала. Замах, достойный тяжелого топора, привел к вполне предсказуемым результатам – Мечеслав нелепо шлепнулся на пол.<br />– Тревога! – взвизгнул Секира, бросаясь под стол. – Люды!<br />Красные Шапки выхватили ружья и открыли беспорядочную, но очень азартную стрельбу в направлении барона. Помещение наполнилось пороховым дымом. Мечеслав встал на четвереньки и, спасаясь от выстрелов, врезался в стену. Удесятерившая силу убой-трава помогла ему легко, словно бумагу, пробить бетонную преграду, и барон провалился в какую-то яму.<br />– Тревога, тревога!!! – надрывался из-под стола Секира.<br />– Заткнись, – не выдержал Кувалда. – Он был офин.<br />Сопровождаемый уважительными взглядами Красных Шапок одноглазый храбро подошел к пролому и осторожно заглянул в шахту лифта. Откуда-то снизу доносилась ругань Мечеслава.<br />– Пошлем ему пофарочек, – проворчал Кувалда и бросил в пролом гранату.<br />&#65533; аздался взрыв, ругань стихла, но развлечение понравилось, и в шахту полетело еще несколько гранат.<br />– Где, где они? – кричал Васькин, тряся Корнилова за плечо. – Куда они делись?<br />– Прекрати истерику! – рявкнул майор. – Ты офицер или...<br />Владик пристыженно затих и посмотрел на Шустова. Толстяк молчал, но в его глазах читался аналогичный вопрос.<br />Ситуация и впрямь вырисовывалась странная. Две тетки, оставшиеся в переулке, какое-то время копошились около темно-зеленого «Сааба». Затем одна из них, та что повыше, достала спрятанный в бюстгальтере мобильный телефон, прокричала в него пару слов и сотворила посреди проезжей части небольшое темное облако. На глазах у полицейских тетки по очереди шагнули в него и исчезли. Облако растаяло, улица опустела, и Васькин взбеленился.<br />– Странное дело, – осторожно сказал Сергей. – Может, это гипнотизеры какие или экстрасенсы?<br />– Может быть, – проворчал Корнилов, – а может, циркачи из психушки сбежали.<br />– Ты такие случаи искал в архиве?<br />Ответить Андрей не успел.<br />– Опять, – прошептал лейтенант.<br />Около серебристого «Мустанга», припаркованного рядом с полицейской «Волгой», образовалось еще одно черное облако. Ошарашенные корниловцы безмолвно наблюдали, как из него спокойно вышел высокий, подтянутый мужчина в темно-синем костюме, открыл дверцу автомобиля и достал с заднего сиденья маленький черный рюкзак.<br />– Остановить его? – неуверенно спросил Шустов.<br />Корнилов отрицательно покачал головой. Мужчина закрыл дверцу, подмигнул сидящим в «Волге» полицейским и вернулся в облако, которое мгновенно растворилось в воздухе. Улица вновь опустела.<br />– Мы его знаем? – недоуменно покрутил головой Сергей. – Кириллыч, кому из нас он подмигнул?<br />– Точно не мне, – Корнилов покосился на Васькина. – Пришел в себя, студент?<br />– Ага, – проскулил Владик и тут же пригнулся.<br />В шахте лифта взорвалась первая граната.<br />Увидев, что Любомир занят комиссаром, Лана ловко изогнулась, и ее острый локоток врезался Псору в лицо. Маленький слуга пошатнулся. Девушка вскочила и ударила его ногой.<br />– Хозяин!!! – отчаянно взвизгнул Псор, но Любомиру было не до него.<br />Поняв, что помощи не будет, раб из всех сил вцепился в фею и вытолкнул ее в зимний сад.<br />– Отстань, убогий!<br />Лана не собиралась убивать несчастного, но Псор наступал. Его раскосые глаза горели яростным огнем, а ладошки сжались в маленькие кулачки.<br />– Псор, опомнись, я же тебя убью!<br />Лана, еще не решившая, как поступить со взбесившимся рабом, сделала шаг назад и оказалась на винтовой лестнице, ведущей куда-то вниз.<br />– Оберег! – донесся из кабинета голос Вестника, и защитные системы колдуна пришли в действие. Стены задрожали, пол заходил ходуном, и все здание содрогнулось. Фея почувствовала, что теряет опору, лестница исчезла из-под ног, и девушка вместе с рабом рухнули вниз. Невероятным усилием Лане удалось по-кошачьи извернуться в воздухе и приземлиться более-менее пристойно, а обезумевший Псор, до последнего тянущий к девушке маленькие ручки, упал неудачно. С коротким, сухим треском его шея сломалась, и Вестник остался совсем один.<br />Шум на верхнем этаже нарастал. Там явно что-то происходило, но рыдания перепуганных пленниц мешали Яне разобрать доносившиеся голоса. Девушка собралась с духом и решила – пора.<br />Она раскусила маленькую пластиковую ампулу, скривилась (как ей и обещал Сантьяга, раствор разрыв-травы был очень горек), но, не обращая на это внимания, осторожно, экономя смесь, смочила слюной свои кандалы и тихо потерла ими друг о друга. &#65533; аствор с шипением въелся в закаленную сталь и за несколько мгновений превратил ее в труху.<br />– Как тебе это удалось? – удивленно прошептала Марина, но ответа не дождалась.<br />Освободившись, Яна внимательно прислушалась: сквозь издаваемые пленницами звуки до нее отчетливо донеслись шаги. Кто-то подошел к винтовой лестнице.<br />Любомир? Девушка присела, встречи с колдуном она опасалась. И вдруг здание содрогнулось, пленницы завыли, а со стороны лестницы раздался душераздирающий визг. Что-то мягкое шлепнулось на пол.<br />Яна осторожно выглянула из-за колонны. На полу, на том месте, где полагалось быть лестнице, сидела белокурая женщина в легкомысленном наряде и, жалобно поскуливая, потирала ушибленное место. Яна бросилась вперед и ловко ударила блондинку ногой в висок. Женщина без чувств рухнула на пол.<br />– Так с чем ты пожаловал? – угрожающе поинтересовался колдун.<br />– Я должен удалить вам сердце, Любомир, – объяснил Сантьяга. – Сердце Вестника – большая редкость в наши дни.<br />– Так же, как сердце нава, – парировал колдун. – Недавно мне доставили одно.<br />– К счастью, оно было фальшивым, – улыбнулся комиссар. – Ваши храбрые последователи убили куклу Ортеги.<br />Колдун покраснел.<br />Перебрасываясь фразами, соперники медленно перемещались по комнате, выбирая наиболее удобное для поединка место. Любомир, держащий в руке деревянный жезл, был похож на огромную белую крысу с пронзительными ярко-зелеными глазами. По сравнению с высоким Сантьягой он выглядел настоящим карликом.<br />– Меня не остановить!<br />Нав не отвечал. Не спуская глаз с противника, он вытащил откуда-то тонкий черный стилет и, выставив его перед собой, с мягкой, хищной грацией надвигался на колдуна.<br />Артема они не замечали. Стараясь, чтобы так оно и продолжалось, он отступил к стене и огляделся в поисках Ланы. Но увы! Она исчезла.<br />– Тебе не добраться до моего сердца.<br />Нав остановился:<br />– Может быть, начнем?<br />В этот момент Артем твердо решил принять сторону победителя.<br />Колдун взмахнул жезлом. Вспыхнул нестерпимо яркий свет, и в направлении нава полетели тонкие зеленые молнии. Любомир, тело которого источало зеленое сияние, виртуозно вертел жезлом, порождая все новые и новые вспышки. Сантьяга держался. Он чуть согнул в коленях ноги и плавно водил перед собой безоружной рукой, создавая плотное черное облако, в котором исчезали молнии колдуна. За его спиной угрожающе клубился густой туман.<br />– Я вижу, ты хорошо подготовился, нав! – насмешливо прокричал колдун. – Мрак прибавляет тебе сил. Огонь в камине вспыхнул сильнее...<br />– Здесь мы не пройдем, – разочарованно протянул Кортес, выглядывая на лестничную площадку. – Камень.<br />Дальнейшие слова наемника, возможно даже нецензурные, потонули в кашле. Пыль стояла столбом.<br />Чуды, которые, спасаясь от лавины, забежали на двадцать третий этаж, разочарованно загалдели. Де Гир печально посмотрел на свой белый от извести плащ и горько вздохнул. Он чувствовал себя обманутым.<br />– Надо пробиваться через потолок, – наемник наконец-то прокашлялся и вернул Франца к действительности. – Взрывчатка осталась?<br />– Есть способ получше, – проворчал мастер войны. – Подтащите стол!<br />Он начертил на пыльной столешнице круг, нарисовал в нем несколько причудливых рун и осторожно положил в центр маленький, изыскано ограненный рубин.<br />– Кабинет наверняка защищен заклятьем, – предупредил Кортес.<br />Мастер войны презрительно покосился на чела, но, вспомнив, что Сантьяга назвал того своим другом, свысока объяснил:<br />– Это «плевок дракона» – добьет до неба.<br />Капитан сделал несколько шагов в сторону и, пристально глядя на рубин, негромко произнес короткое заклинание. Камень наполнился густым красным соком, немного приподнялся и стал медленно вращаться вокруг своей оси.<br />– Я сплю, я сплю, – прошептал Юшлаков и тут же испуганно присел под взглядом Кортеса.<br />&#65533; убин ускорил свое движение и увеличился в размерах. Теперь над руническим кругом бесновался раскаленный ярко-красный шар размером с футбольный мяч. Стоящих в комнате обдало нестерпимым жаром. Де Гир взмахнул рукой, и огненный шар, успевший увеличиться в диаметре еще раза в три, с воем врезался в потолок, оставив на нем аккуратное идеально круглое отверстие, устремился еще выше, пробил все следующие перекрытия и оглушительно взорвался на свежем воздухе. Осыпанные штукатуркой чуды зачарованно наблюдали за его полетом. Первым опомнился де Гир.<br />– Вперед, гвардейцы! – закричал он, вскакивая на стол. – Во славу Ордена!<br />Ответом на его призыв был мощный поток воды, хлынувший из пролома на голову мастера войны, капитана гвардии великого магистра.<br />– Что это было? – растерянно пролепетал Франц, оглядывая старавшихся не засмеяться подчиненных.<br />Поток иссяк, превратившись сначала в тоненький грязненький ручеек, а затем в крупные капли. Пол оказался покрыт тонким слоем воды, в котором обреченно бились несколько золотых рыбок.<br />– Что это было? – снова повторил насквозь мокрый де Гир.<br />– Вода, – объяснил ему звонкий женский голос, и в проломе показалась изящная черноволосая головка. – Пролилась с последнего этажа.<br />– Яна!!! – завопил Кортес.<br />– Кортес, милый, – девушка жизнерадостно улыбнулась. – А что это за лохи с тобой?<br />– Я – Франц де Гир, – с достоинством сообщил чуд, пытаясь одновременно подняться в пролом и снять намокший плащ. – Капитан гвардии великого магистра.<br />– Очень приятно, капитан, – вежливо ответила Яна, помогая ему взобраться на следующий этаж. – Спасибо, что пришли на помощь.<br />– Где Любомир? – немедленно поинтересовался де Гир. – И где мы?<br />– Мы в тюрьме на предпоследнем этаже. Кабинет Любомира выше. Туда вела лестница, но недавно она исчезла.<br />– Охранники?<br />– Вон за той дверью. Не высовывались с начала заварухи.<br />– Красные Шапки?<br />Де Гир повернулся к гвардейцам:<br />– &#65533; азберитесь с ними.<br />&#65533; ыцари молча направились к комнате охраны.<br />– Кортес, а что с нашим другом? – Франц кивнул на фотографа.<br />– Он уже приехал, – буркнул наемник, приковывая своего пленника к торчащему из стены металлическому кольцу. – За вами скоро придут, Юшлаков, не скучайте.<br />– Так вот он какой, – Яна с презрением оглядела перепуганного Алика. – Тварь. Кстати, у меня тоже кое-что есть.<br />И девушка гордо продемонстрировала своим спасителям понурую Лану, на скуле которой наливался пышный фиолетовый синяк.<br />Когда здание перестало раскачиваться, Секира выбрался из-под стола и огляделся. Комната охраны представляла собой жалкое зрелище. Дверной проем, ведущий на лестницу, был плотно забит щебнем. Сама дверь, взорванная чудами, валялась у противоположной стены, придавив собой уйбуя Задиру. Помещение было затянуто пороховым дымом, усеяно стреляными гильзами и облагорожено огромной дырой, через которую Мечеслав провалился в шахту лифта.<br />– Великие Дома объефинились, – раздался голос Кувалды. – Нафо ухофить.<br />– Мы служим Любомиру, – прохрипел Секира, с ненавистью глядя на одноглазого, – и будем драться, пистон мне в ухо!<br />– Не буфь фураком, Секира, – усмехнулся фюрер Шибзичей, руки которого медленно шарили по боевому поясу. – Неужели ты и вправфу фумал, что я буфу воевать с Темным Фвором?<br />– Какой же ты тупой! – Кувалда взмахнул ятаганом. – Чтобы стать императором Красных Шапок, не обязательно ифти с колфуном. Фостаточно просто устранить конкурентов. Сейчас мои ребята режут твоих Фуричей по всему горофу, а я – разберусь с тобой.<br />– Измена! – Секира затравленно огляделся, но на помощь ему никто не спешил.<br />Красные Шапки, которых оказалось поровну из обоих кланов, преданно глазели на фюреров, ожидая, кто из них победит.<br />– Тебя нафо мочить, щенок, – решительно заявил Кувалда. – Отфафим твою тупую башку Сантьяге, и он нас отпустит. Это ты убил нава.<br />Глухое ворчание показало, что публика благосклонно отнеслась к предложению одноглазого. Кувалда приободрился.<br />– За Любомиром будущее! – отпарировал Секира, выхватывая ятаган. – Он покончит с Темным Двором, а я – с тобой, пистон мне в ухо!<br />Зрители зааплодировали:<br />– Мочи его, одноглазый!<br />– Ставлю пятьдесят на Секиру, он моложе!<br />– Поддерживаю!!<br />Красные Шапки вытащили деньги и начали делать ставки. Составился приличный банк.<br />Драка разгорелась моментально. Накопившаяся в противниках ненависть друг к другу наконец-то вырвалась на свободу, и результатом схватки могла быть только смерть одного из фюреров. На меньшее никто бы не согласился. Особенно зрители, азартно поддерживающие гладиаторов.<br />Под громкие крики и лязг ятаганов чуды без помех взломали дверь и ворвались в комнату.<br />– Всем на пол!<br />Забыв о драке, Секира повернулся к рыцарям, Кувалда же ловко взмахнул клинком, и голова молодого вождя покатилась под стол.<br />– Мы сфаемся, – тяжело дыша, произнес Шибзич. – Нас обманули.<br />Когда взрывы в шахте утихли, Мечеслав, раскачивающийся на тросах, открыл было рот, чтобы выругаться, но, подумав, сдержался. Его могли услышать и продолжить попытки покончить с ним. Вместо этого барон, стараясь не шуметь, быстро полез наверх, на последний этаж. Инцидент с охранниками заставил Мечеслава трезво взглянуть на ситуацию и сосредоточиться на первоочередных проблемах.. Ему был нужен Любомир. Около пролома он задержался и, услышав вопли и лязг оружия, злобно усмехнулся.<br />– Отлично, – проворчал барон, с ловкостью обезьяны приближаясь к последнему этажу. – Никто не помешает мне вырвать твое сердце, Любомир!<br />Шахта заканчивалась массивными металлическими дверями. Мечеслав оценил их крепость, снова усмехнулся и, качнувшись, нанес по ним сокрушительный удар.<br />Пока Сантьяга и Любомир, забыв обо всем, швыряли друг в друга молнии, Артем слегка успокоился. Двери лифта в противоположном углу кабинета подсказали ему самый рациональный выход – бежать. Пусть эти ненормальные выясняют отношения между собой, а когда они разберутся, он будет далеко.<br />Прижавшись спиной к стене, Артем медленно пробрался к дверцам и... огорченно вздохнул: из шахты доносилось чье-то шумное сопение. Все сначала. Артем поискал вокруг какое-нибудь оружие и, подхватив первое, что попалось под руки – маленькую металлическую жаровню с еле теплящимися углями, – приготовился встретить гостей. Сопение прекратилось, сменившись сначала неясным скрипом, а затем тяжелым гулким ударом. Железная дверь лифта прогнулась, но выстояла. Артем засомневался в своих силах и крепче сжал в руках жаровню. От второго удара металл порвался, как бумага, и в образовавшуюся дыру заглянула голова пришельца.<br />Эту скотину Артем узнал сразу. Светловолосый бандит со шрамом, который увез наемников из «Ящеррицы». Голова повернулась, и Артем с удовольствием засветил по ней жаровней. Пришелец с невнятным криком полетел обратно в шахту.<br />Удовлетворенный Артем отбросил свое погнувшееся оружие и повернулся к дерущимся. Сантьяге приходилось туго. Любомир вскочил на стол и, как заведенный, размахивал жезлом. Поток зеленых молний усилился, и комиссар едва успевал отбиваться от них. Туман за его спиной уже не был таким густым и казался легкой дымкой.<br />– Приготовься к смерти, нав! – прокричал Любомир.<br />– Князь, – прошептал Сантьяга. – Настало время, князь!<br />Полицейские ворвались в здание в бодром охотничьем запале. Они уже знали, что преступники засели на двух последних этажах, лифт безнадежно испорчен, поэтому сразу же бросились к лестнице. Первым шел спецназ во главе с Климом, за ними – сыскари, наряженные по такому случаю в казенные бронежилеты. Настроение у всех было самым что ни на есть боевым, а предстоящая операция казалась простой прогулкой. Деться злоумышленникам было некуда.<br />На четвертом этаже пыл немного поутих, лица покраснели, стали сосредоточенными, шуточки прекратились. Длинные и узкие пролеты заставляли всех, особенно сыскарей, беречь дыхание. На седьмом этаже остановился Шустов. Проводив недружелюбным взглядом бегущих лосями спецназовцев, он перевел дыхание и медленно побрел следом, размышляя, стоит ли сбросить тяжелый бронежилет.<br />Ответ он получил на девятом этаже, наткнувшись на оставленное там снаряжение Корнилова. Помимо бронежилета Шустов обнаружил пиджак и галстук. С самим майором Сергей встретился четырьмя пролетами выше. Злой как черт Корнилов мрачно перекуривал, сидя на грязном подоконнике. Отдохнув и освободившись от снаряжения Шустова, полицейские направились дальше.<br />На пятнадцатом этаже они догнали Васькина, который отстал от спецназа, избавился от бронежилета и теперь собирался выбрасывать личное оружие. Корниловцы пожурили лейтенанта за малодушие и с маниакальным упорством побрели наверх.<br />– Я умираю, – жалобно скулил Шустов, потерявший счет лестничным пролетам. – Долго это будет продолжаться?<br />– Еще два этажа, – выдохнул согнувшийся пополам Корнилов. – Считай, что уже пришли. Капитан выругался.<br />– Корнилов! Тебя донести? – раздался откуда-то сверху голос командира спецназа.<br />– Пошел к черту, Клим, – огрызнулся майор.<br />– Ты посмотри, что здесь творится!<br />Клим дождался, пока Корнилов взберется на следуюший пролет, и пнул ногой груду щебня. – Как они это сделали?<br />– Притащили камень и сделали, – майор тщательно прокашлялся. – Кто-нибудь прошел наверх?<br />– Конечно, прошел! – с энтузиазмом отреагировал Клим, увлекая Корнилова в комнату. – И хорошо, надо сказать, прошел! – Он указал на сквозное отверстие в потолке. – Экспрессом!<br />Некоторое время Корнилов молча изучал дырку в небо, а затем, еще несколько секунд, грязные лужи у себя под ногами.<br />– А что, шел дождь?<br />Услышав это, стоящий на столе Любомир захохотал и широко раскинул руки:<br />– Властью, данной мне по праву рождения, я призываю все могущество Великого Дома Людь, всю силу Колодца Дождей, всю силу земли...<br />Фигура колдуна задрожала, контуры расплылись, и очертания стали меняться так, словно он наводил морок. Настало время решительной битвы за власть в Тайном Городе, и Любомир собирал в кулак все свое могущество. Грохот его сердца заглушал все.<br />Артем забился в узкую щель между двумя шкафами, сел на пол и наблюдал все последующие события именно оттуда.<br />Когда колдун завершил трансформацию, на столе оказался высокий широкоплечий воин с хищными чертами лица. Его длинные белые волосы были перехвачены золотым обручем, украшенным огромным изумрудом. Толстая безрукавка, вывернутая мехом наружу, была дерзко распахнута на груди, а в мускулистых руках он держал массивную секиру. Фигуру воина окутывало зеленое сияние, а по широкому лезвию секиры то и дело пробегали маленькие зеленые огоньки. Столько уверенности, столько силы было в движениях воина, что не оставалось сомнений – он уже чувствует себя победителем. Вестник чуть улыбнулся, но его холодные, пронзительно зеленые глаза не обещали ничего хорошего:<br />– Ты хотел получить мое сердце, презренный червь?<br />Сантьяга не отвечал, он тоже изменялся. Комиссар отбросил в сторону стилет, что-то крикнул и вскинул вверх руки. Черный туман заклубился вокруг него. Тело нава вывернулось наизнанку и наружу, разрывая кожу и мышцы, выскочило зловещее нечто. Когда туман поредел, перед могучим Вестником оказалось настоящее чудовище.<br />Глубоко запавшие угольно-черные глаза с ненавистью пылали на маленьком морщинистом лице. Череп с многочисленными наростами и длинные заостренные уши вызывали из памяти самые страшные ночные кошмары. Губ не было, изо рта торчали черные клыки, между которыми змейкой проскальзывал тонкий раздвоенный язык. Чудовище было необычайно высоким, его глаза были на одном уровне с глазами Вестника, несмотря на то что оно стояло на полу. За спиной чудовища торчали маленькие кожистые крылья, вздрагивающие, когда оно поводило плечами.<br />– Не ожидал увидеть меня здесь, Вестник? – проклокотал монстр.<br />– Значит, Сантьяга – аватара? – удивился колдун.<br />– Сантьяга – часть меня, – буркнуло чудовище, – одно из моих воплощений.<br />– Интересный подход, – весело заметил Вестник, перекладывая в руках секиру. – Зачем нанимать министров и вице-королей, если можно поставить на ключевые должности собственные воплощения? Но, как бы там ни было, я рад, что ты сам пришел ко мне, князь!<br />Превращение закончилось, и чудовище почувствовало себя гораздо увереннее. Оно шумно вздохнуло, вызвав новую порцию густого черного тумана, и расправило крылья.<br />– Пора начинать, Вестник.<br />– Пора так пора! – воин поиграл мускулами. – Что тебе сначала отрубить, урод? Крылья?<br />– Попробуй отрубить голову!<br />– Договорились!<br />Виртуозно размахивая секирой, Вестник спрыгнул со стола и двинулся вперед. Несмотря на то что он едва достигал груди чудовища, напор был очень силен. С каждым взмахом острое лезвие подбиралось все ближе и ближе к монстру, заставляя его беспорядочно кружиться по кабинету. Зеленые искры срывались с секиры и молниями летели в князя, но и этого было недостаточно: они вязли в черном тумане, окутывающем чудовище. Князь отмахивался от воина тяжелыми когтистыми лапами, но не успевал нанести серьезный удар. Переворачивая мебель, соперники вихрем кружились по кабинету, а из разбитых в процессе драки горшочков поднимался тяжелый запах застарелой выгребной ямы. Артем потихоньку привык к царящему вокруг хаосу и гадал, кто же допустит ошибку первым. Как оказалось – князь. Два подряд резких удара Вестника заставили князя потерять бдительность. Молнии разорвали защищающий монстра черный туман, и толстые зеленые ветви обвились вокруг князя. Чудовище закачалось и с глухим стуком повалилось на пол.<br />– Мне суждено быть первым! – закричал Вестник, поднимая секиру над головой. – Мое время пришло!<br />Смерть князя казалась неминуемой, шансов против беловолосого гиганта у него не было. Артем видел, как широкое лезвие секиры стало медленно опускаться на голову монстра. Князь зарычал, и в этот момент сильный удар отбросил Любомира в сторону – из возникшего в центре комнаты красного вихря шагнул могучий, не уступающий Вестнику в росте &#65533; ыцарь.<br />– Великий магистр! – прорычал колдун, отступая к столу. Из раны в его боку лилась густая кровь.<br />– Кажется, я вовремя!<br />&#65533; ыцарь поднял над головой двуручный, охваченный пламенем меч и сделал шаг вперед. Его красные доспехи, богато украшенные золотой насечкой, весело заблестели среди зеленых молний.<br />– Время расплаты, Вестник! Пора тебе почувствовать мощь Карфагенского Амулета!<br />Приободрившийся князь вскочил на ноги, и теперь они теснили колдуна вдвоем. Черный туман с одной стороны и обжигающее пламя с другой, силы тьмы и силы огня, но раненый Вестник не сдавался. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, и он, неуверенно отмахиваясь секирой, начал отступать к маленькой дверце, ведущей в сад.<br />– Не дай ему уйти, магистр! – выкрикнул князь.<br />– Я все равно буду первым! – прохрипел Вестник и тут же застонал.<br />Ловким ударом &#65533; ыцарь выбил секиру из его рук.<br />Длинный коготь князя вонзился в запястье Вестника, пригвоздив его к стене. Колдун снова застонал, и в его вторую руку вошел огненный меч великого магистра. Вестник был распят перед своими врагами.<br />– Думаете, что победили? – слабо усмехнулся он.<br />&#65533; ана на его боку начала затягиваться.<br />– Никто не остановит Вестника!<br />– Нам нужна Жрица! – крикнул великий магистр.<br />– Знаю, – прорычал князь, – она идет.<br />В центре кабинета возник еще один портал, и, окруженная слабым зеленым сиянием, к месту схватки вышла Жрица. Ее густые пшеничного цвета волосы были рассыпаны по плечам, простое платье свободно обвивалось вокруг тела, а глубокие ярко-зеленые глаза сверкали ничуть не слабее огромных изумрудов, украшающих ее диадему.<br />– Скорее, Жрица! – не выдержал &#65533; ыцарь. – Мы еле справляемся!<br />Женщина подошла к обездвиженному Вестнику и подняла над его головой цветущую зеленую ветвь.<br />– Нет! – прошептал Любомир. – Всеслава, нет!<br />Кровь из его раны заструилась сильнее.<br />– Я призываю Колодец Дождей вернуть мне силу, отнятую Вестником, – глухо произнесла женщина. – Я требую это по праву жрицы Зеленого Дома.<br />Момент был выбран идеально. Обессиленный Вестник не мог одновременно сопротивляться натиску Князя и &#65533; ыцаря, а также полностью контролировать Колодец Дождей. Всеслава отбирала энергию у Любомира, ветвь в ее руках наполнялась густым светом, а зеленое сияние вокруг поверженного колдуна стало медленно угасать. Его последние силы таяли.<br />– Смерть Вестнику! – прорычал князь, еще глубже вонзая коготь в тело противника.<br />Правая рука колдуна стала стремительно чернеть, словно вбирая в себя окутывающий монстра черный туман.<br />– Смерть Вестнику! – повторил великий магистр, наблюдая, как пламя охватывает вторую руку Любомира.<br />– Не надо, – колдун отчаянно посмотрел на Всеславу.<br />Королева взмахнула ветвью:<br />– Смерть Вестнику!<br />– Нет!!!<br />Ослепительная вспышка озарила полутемный кабинет.<br />Когда Артем очнулся, все было кончено. Магическая битва завершилась, и все присутствующие приобрели свой повседневный облик.<br />&#65533; ядом с Артемом присел на маленький табурет великий магистр. Он оказался довольно старым мужчиной, с благородной седой бородой и большими, печальными глазами. Битва отняла у него много сил: повелитель Великого Дома Чудь тяжело дышал, руки его дрожали, а расшитая золотом рубаха была мокрой от пота.<br />В центре кабинета, отчаянно цепляясь руками за стол, пытался подняться на ноги Любомир. Выглядел он отвратительно: всклокоченные волосы, неестественно белая кожа, сведенные судорогой пальцы, зияющие отверстия на запястьях... Из страшной раны в левом боку колдуна сочилась кровь, щедро пропитывая белый шерстяной балахон.<br />Вестник умирал. Его безумный взгляд остановился на Всеславе, замершей около камина, губы задрожали, и на них выступила кровавая пена. Королева тихонько всхлипнула и сделала шаг назад.<br />– Не дайте ему произнести проклятье, ваше величество! – вымолвил чей-то голос.<br />Всеслава опустила глаза:<br />– Он не сможет.<br />Голос принадлежал Сантьяге. Это снова был он – высокий, подтянутый щеголь, правда, костюм комиссара был сильно испачкан и порван в нескольких местах, а галстук сбился набок.<br />– Где князь? – поинтересовался великий магистр.<br />– Ждет нас в Цитадели, – вежливо улыбнулся Сантьяга. – С вашего позволения, интересы Великого Дома Навь буду пока представлять я.<br />– Мы не против, – вздохнула Всеслава.<br />Ни королева, ни де Сент-Каре не удивились столь быстрому исчезновению князя: повелитель Темного Двора покидал Цитадель неохотно, только в чрезвычайных обстоятельствах и ненадолго. Артем с удивлением понял, что высшие маги Тайного Города не видели превращения комиссара в князя и наоборот и не знали, что князь и Сантьяга в сущности одна личность. Или не одна? Артем запутался.<br />– Мы должны довести дело до конца! – громко произнес комиссар.<br />– Оставь его в покое, Сантьяга, – попросила Всеслава. – Он умирает.<br />– Именно поэтому, – отрезал нав. – Мы должны быть уверены, что никогда больше в Тайном Городе не родится Вестник.<br />Великий магистр встал с табурета:<br />– Я согласен с комиссаром. Мы должны покончить с пророчеством раз и навсегда.<br />Всеслава отвернулась. Сантьяга поднял с пола стилет, приблизился к умирающему Любомиру и резко ударил его в грудь. Колдун жалобно всхлипнул.<br />– Прости меня, – прошептала Всеслава, на ее глазах выступили слезы.<br />– Мне нужно ваше сердце, Вестник, – словно извиняясь, произнес Сантьяга. – Пока оно еще бьется.<br />Используя стилет, как рычаг, нав рывком раздвинул ребра колдуна и вырвал из маленькой груди пульсирующий зеленый комок. Любомир плашмя упал на пол, и его тело охватило пламя.<br />– Прощай.<br />Великий магистр молча взял Всеславу за руку.<br />Сантьяга подошел к жаровне, бросил на угли бьющееся сердце Вестника и вытянул вперед руку:<br />– Властью, данной мне силой тьмы, я проклинаю это сердце.<br />Над жаровней начал быстро сгущаться черный туман. Великий магистр встал рядом с комиссаром и тоже протянул руку:<br />– Властью, данной мне силой огня, я проклинаю это сердце.<br />Над жаровней вспыхнуло красное пламя.<br />– Ваша очередь, королева.<br />Третья рука простерлась над пульсирующим в жаровне комочком.<br />– Властью, данной мне силой земли, я проклинаю это сердце.<br />Жаровня задрожала. Три руки, три цвета соединились над ней, и тихий стон пронесся по комнате. Сердце Вестника ударило еще один раз и умерло.<br />– Ну, вот и все... – Сантьяга плюнул в жаровню и оглянулся. – Ортега, где вы?<br />– Уже здесь, – воздух перед комиссаром сгустился, и из образовавшегося портала в комнату шагнул высокий мужчина в темно-синем костюме. – У меня все готово.<br />– Проводите наших гостей к князю, – приказал Сантьяга. – Я подожду остальных.<br />Ортега кивнул и галантно склонился перед женщиной:<br />– Прошу вас, ваше величество.<br />Королева шагнула в портал.<br />– Хорошая битва, – вздохнул великий магистр. – Нечасто нашим семьям приходится сражаться вместе.<br />– Это было интересно.<br />– Согласен. – Де Сент-Каре исчез во мраке портала.<br />Артем неуверенно выбрался из-за шкафа.<br />– Следуйте за ними, – кивнул ему Сантьяга. – Вас тоже ждут.<br />Артем сделал шаг к порталу, но задержался и повернулся к комиссару.<br />– Я так понимаю, вы не хотите, чтобы кто-нибудь-знал о вашей тайне.<br />– Вы совершенно правы.<br />– Можете на меня рассчитывать. Но я хотел бы понять...<br />– Знаменитая любознательность челов, но мне импонирует эта черта вашей семьи. – Сантьяга внимательно посмотрел в глаза Артема. – Князь Темного Двора несет большую ответственность перед навами и всеми семьями Великого Дома, он не может позволить себе эмоции и маленькие слабости. Поэтому, взойдя на престол, князь создал меня – сосуд, в котором заключены мешающие ему черты характера. Всего остального я добился сам. Вы удовлетворены?<br />– Тогда прошу в портал. Нам пора покинуть это место.<br />– Настоящая тюрьма, – протянул Корнилов, разглядывая свисающие с колонн цепи.<br />– Здесь была охрана, – крикнул из развороченного дверного проема Шустов, – и серьезная драка!<br />– Живой кто-нибудь есть?<br />– Никого.<br />– Патрон, а здесь настоящий сад. – В проломе над головой Корнилова появился Васькин. – С бассейном! Идите, посмотрите.<br />– Тогда не полезу.<br />Голова лейтенанта исчезла, и Корнилов медленно прошелся по залу. Он понаблюдал, как спецназовцы освобождают рыдающих девушек, внимательно осмотрел аккуратно разложенные на столике блестящие хирургические инструменты и, наконец, присел перед съежившимся в углу человечком.<br />Корнилов знал, что встретит его здесь и именно в такой ситуации: прикованного к стене в окружении свидетельниц обвинения.<br />Майор достал сигарету и не спеша закурил.<br />– Не слишком ли все просто, Кириллыч? – тихо произнес подошедший Шустов. – Фотограф и есть Вивисектор?<br />– Будем считать, что это именно так.<br />– А дело закрывать будем?<br />– Почему нет? – Корнилов пожал плечами. – Свидетелей-то достаточно.<br />Шустов удовлетворенно потер руки. Майор повернулся к фотографу и повысил голос:<br />– Здравствуйте, Юшлаков, у меня есть к вам несколько вопросов...<br />Эпилог<br />«Вчера в казино «&#65533; еактивная куропатка» прошел финал чемпионата города по покеру. Полной неожиданностью для экспертов стала убедительная победа известного московского предпринимателя Егора Бесяева, вице-президента крупнейшего российского интернет-провайдера «Тиградком»...» <br />(МК).<br />«...Темный Двор создает прецедент? Желая успокоить челов, Сантьяга не стал препятствовать аресту нескольких наиболее активных Красных Шапок из семьи Дуричей. По принятым у челов законам, им грозит до двадцати лет каторжных работ...» <br />«...По мнению пресс-службы Московского управления полиции, обвинение располагает неопровержимыми уликами против арестованного на днях фотографа Александра Юшлакова...» <br />(НТВ).<br />«Сенсация, которой не было. Пресс-служба Великого Дома Чудь официально объявила о возвращении на прежний уровень стоимости энергии Источника. Снижение цен на десять процентов, о котором мы сообщали несколько дней назад, было проведено в рамках кратковременной рекламной кампании, а также с целью изучения нашего положения на рынке. Чудь соблюдала и будет соблюдать впредь все договоренности, достигнутые с другими Великими Домами...» <br />В книжном магазине «Библио-Глобус», что на Мясницкой, случилось столпотворение. Огромная толпа любителей современных детективов осаждала небольшой и хрупкий на вид столик, за которым красивая женщина с умным и усталым лицом подписывала свою новую книгу. Книга появилась совсем недавно, но после довольно большого перерыва, и соскучившиеся по любимым персонажам читатели бросились в магазины. Аналитики уже называли новую работу писательницы бестселлером.<br />– Пожалуйста, пожалуйста, для Любы Степановой!<br />Или для Люси!<br />К столику пробилась рыжеволосая девушка с маленьким вздернутым носиком, и перед писательницей возник очередной томик в кричащей суперобложке.<br />– Ваши книги, они такие... такие... – девушка заготовила фразу заранее, но сбилась и теперь пыталась придумать что-то связное на ходу. – Я недавно поняла, что все, о чем вы пишете, – правда! Чистая правда! Ой, я такого страху натерпелась, и меня спас настоящий полицейский! Такой симпатичный! Это так реально!<br />– Я рада, что вам понравилась моя работа, – дежурная фраза, дежурная улыбка, дежурное движение авторучкой. – Многие мои сюжеты имеют реальную подоплеку.<br />– Я об этом и говорю! Это все правда! И это так захватывает! Я без ума от ваших книг!<br />Писательница дежурно улыбнулась следующему любителю ее романов, и перед ней лег следующий томик в кричащей суперобложке.<br />– Спасибо! Спасибо большое!! &#65533; ыжеволосую девушку оттерли от столика, но до писательницы еще долго доносился ее голос:<br />– Владик, подай мне еще вон ту книгу! Владик, где сумка! Мы же договаривались, что-ты займешь очередь в кассу.<br />Иногда так бывает: из какофонии звуков толпы долетает только чей-то голос...<br />Путешествие через портал оставило самые приятные воспоминания. Ощущение легкого, стремительного полета полностью поглотило Артема, едва не заставив позабыть все неприятности последнего времени.<br />Сделав несколько шагов, Артем оказался в огромном зале, стены которого плавно переходили в густой мрак, или, наоборот, это тяжелая темнота плавно переходила в каменные стены.<br />– Пожалуйста, проходите, – попросил Ортега.<br />Следом за Артемом из портала вышел мокрый рыжеволосый мужик с хмурым взглядом, а за ним целый выводок рыжих, пинавших перед собой семерых красноголовых. Затем появился человек (наконец-то, человек!), которому Артем по-настоящему обрадовался. Кортес. К одной его руке приклеилась Яна, а к другой – Лана. Выглядел наемник довольным, как пьяный с хомяк.<br />– Кортес!<br />– Артем! &#65533; ад тебя видеть, дружище!<br />Артем посмотрел на фею и с удовлетворением увидел на ее скуле огромный синяк:<br />– Ты ее повязал?<br />– Никто меня не вязал, – недовольно буркнула Лана.<br />– Артем, Лана нам помогла, – пояснила Яна. – Она оставила Амулет в своей машине, Ортега забрал его и доставил великому магистру.<br />К своему удивлению, Артем почувствовал облегчение от того, что у феи не будет неприятностей. Он еще хранил память об упоительно горьком поцелуе.<br />– Ты оставишь мне номер телефона?<br />Лана прищурилась, и в глубине изумрудных глаз зажглись маленькие озорные огоньки:<br />Последними появились Сантьяга и барон Мечеслав. Видимо, комиссар достал его из шахты.<br />Портал закрылся, мрак сгустился еще больше, и только три кресла оказались освещенными слабым призрачным светом. Центральное, на правах хозяина, занимала фигура в бесформенном балахоне с низко надвинутым на глаза капюшоном. Князь Темного Двора. Справа от него сидела королева Всеслава, а слева – великий магистр. Это был один из редчайших случаев в истории Тайного Города, когда все высшие маги собрались в одном месте.<br />– Красные Шапки, – негромко произнес князь, и рыжие вытолкнули пленных вперед.<br />Семь малорослых бандитов, съежившихся и насмерть перепуганных. Один из них, одноглазый, прошептал:<br />– Пощафы.<br />– Они сдались сами, – прокомментировал вездесущий Ортега. – И выдали голову моего убийцы. Замечу также, что клан Шибзичей не принимал участия в нападении на Замок.<br />Князь посмотрел на великого магистра:<br />– Достаточно ли Красные Шапки заплатили Ордену?<br />– Вполне, – помолчав, решил старик.<br />– Королева?<br />– Не думаю, что мы должны истреблять эту семью.<br />– Согласен, – произнес князь, – Красные Шапки имеют право на существование, но должны помнить, – пленные еще ниже опустили головы, – что любому терпению может прийти конец.<br />Дикарей увели.<br />– Наемники.<br />Видимо, большие вожди хотели разобраться с чужаками и уже потом спокойно обсудить свои дела.<br />– Кортес, Яна и Артем, – представил Сантьяга. – Они прекрасно поработали и внесли существенный вклад в разрешение кризиса.<br />– Темный Двор умеет быть благодарным, – глухо проронил князь. – Своими действиями челы заслужили честь носить метку Темного Двора – знак нашей вечной дружбы.<br />– Значит, полицейские ошиблись? Ты не замешан в перестрелках?<br />– Конечно, нет! – уверенно ответил Артем. – Они думали, что я исчез, скрылся, а все было совсем не так. Мне стало плохо, и я поехал домой. В метро потерял сознание и два дня валялся беспризорником в больнице. Документы остались здесь, поэтому меня не могли опознать. &#65533; одителей жалко, чуть с ума не сошли.<br />– Это понятно, – кивнул Костик по прозвищу Пушкин.<br />Интересно, что ему могло быть понятно? Весь отдел, столпившись вокруг Артема, с огромным вниманием слушал эту незатейливую историю. Слух о том, что его ищет полиция в связи с нашумевшими на весь город перестрелками, не давал коллегам спать спокойно все эти дни. Пришлось бросить им кость.<br />– А что было потом? – нетерпеливо спросил Пушкин.<br />– Потом я пришел в себя. Сообщил, кто я, откуда, и сразу же попал на допрос. Признаться, это меня здорово удивило. Позвонил родителям, вызвал адвоката, в общем, пришлось посуетиться.<br />– А что они спрашивали?<br />– Да ерунду всякую: кто у меня был, куда я выходил перед взрывом. Тетку мою допросили, которая тогда приезжала. Охранник наш ее опознал. В конце концов, в полиции поняли, что я ни при чем. А вскоре уголовников повязали, и все окончательно прояснилось.<br />– Страшно было?<br />– Да нет, Корнилов мужик вежливый.<br />– Майор Корнилов?<br />– Ага, он меня допрашивал.<br />– А про Вивисектора он не говорил? – вклинилась в разговор Галя Дойкина из соседнего отдела.<br />– Галюша, – улыбнулся Артем, – он меня допрашивал, а не наоборот.<br />– Жить стало страшно, – подытожил Костик. – Выйдешь на пять минут покурить, а очнешься через два дня в больнице. Кстати, Шурочка передает тебе привет.<br />– Как там она?<br />– В порядке. Пуля повредила только мягкие ткани.<br />Поняв, что ничего интересного больше не услышат, коллеги расползлись по рабочим местам, а Артем подошел к столу начальника отдела.<br />– Леша, есть дело.<br />– Понятно, понятно, – тот откинулся на спинку кресла. – Хочешь в отпуск?<br />– Не угадал, – Артем положил на стол заявление. – Увольняюсь.<br />Этого Алексей не ожидал и несколько секунд тупо таращился на лежащую перед ним бумагу:<br />– По собственному, – Артем машинально погладил левое плечо.<br />Черная татуировка, изображающая грызущую орехи белку, проглядывала сквозь тонкую ткань рубашки, но, к счастью, никто не обратил на нее внимание.<br />– Надо передать дела, – собрался с мыслями Алексей.<br />– Извини, – Артем посмотрел на часы, – опаздываю.<br />На все формальности ушло минут двадцать. Артем подписал заявление, выудил в отделе кадров трудовую книжку, рассчитался с бухгалтерией и, чувствуя себя абсолютно свободным человеком, вышел во двор. Настроение было превосходным.<br />Артем снова потер плечо, где чернела белка, и, забросив барсетку за спину, подошел к «Круизеру», около которого стоял Кортес.<br />– Ну что, освободился? – наемник свернул газету и небрежно швырнул ее на сиденье.<br />– Ага. – Артем открыл дверцу. – Поехали. Машина резко развернулась и выехала в Тайный Город.</span><br />Автор:-Вадим Панов</p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 30 Jul 2020 20:41:40 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=386#p386 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=373#p373 <p><span style="color: red">До центральной консоли системы добраться было несложно. Охрана на острове была скорее номинальной. Больше внимания здесь уделялось кибербезопасности, во избежание утечки секретной информации и технологий в чужие руки, поэтому на пути встретился лишь один охранник, который делал обход территории. Джо спряталась в тени забора и, подождав, пока он пройдет, направилась к двери.<br />Внутри было безлюдно. Лишь дроны, парящие в воздухе, которые должны были оповестить систему безопасности о проникновении постороннего в закрытую часть комплекса, но Джо для них была слепым пятном.<br />Открыть шестой отсек.<br />Створки большой железной двери разъехались в разные стороны, и она прошла в блок, куда ни разу в своей жизни не заглядывала даже мельком.<br />Консоль скрывалась за дверью номер шесть ноль два, и через несколько минут она беспрепятственно добралась до нее.<br />Открыть дверь шесть ноль два.<br />Внутри помещение было наполнено приглушенным красным цветом. И этот свет, к несчастью, исходил от лазерной растяжки-сигнализации.<br />– Соло, прием.<br />– Прием, Джо.<br />– Ты знаешь что-то о лазерных растяжках? Я не могу подключиться к ней, чтобы деактивировать.<br />– Черт, – выругался он, – ты и не сможешь к ним подключиться. У них нет системы как таковой. Это как пытаться подключиться к роботу-пылесосу или бомбе. Это просто механизм.<br />– Ладно, попробую взломать с панели.<br />– Стой, – Джеймс крикнул так громко, что в ушах девушки зазвенело, – ничего не трогай. Один раз вводишь неправильно код, и тебя порубит на мелкие кусочки. Код – это на крайний случай, она отключается с помощью считывания сетчатки. Если это, конечно, самая новая модель.<br />Джо повернула голову в сторону панели – действительно, в нее встроен сканер сетчатки.<br />– Еще варианты?<br />– Можешь попробовать проползти, – с сомнением предложил парень. – Зачем тебе вообще туда?<br />Девушка не ответила. Легким нажатием на коммуникатор разъединила связь и принялась изучать растяжку.<br />Джо сняла ботинки, штаны и куртку. Осталась лишь в нижнем белье, чтобы не задеть рукавом или другой частью одежды лазер. Она с сомнением посмотрела на сетку, сплетенную из красных лучей, и медленно перешагнула первый.<br />Глубокий вдох.<br />Два шага в сторону, и, пригнувшись, прошла под еще одним.<br />Остановилась.<br />Посмотрела на множество скрещенных между собой лазерных лучей, не понимая, с какой стороны лучше преодолеть их. Возможно, получится проползти. Места, чтобы развернуться, было немного. Она легла под прямым углом к стене, почувствовав ледяной холод, исходящий от бетонного пола, кожей живота, и медленно, пытаясь не коснуться головой лазера, боком проползла под ним.<br />&#65533; уки дрожали. Возможно, то, что она делает сейчас, сумасшествие. Возможно, не стоило ради этого рисковать, но она хотела доиграть до конца.<br />Джо поднялась. Правой рукой оперлась о стену, чтобы удержать равновесие, и, подняв ногу, занесла ее над красным лучом, который находился на уровне бедра. Все еще стоя на одной ноге, оттолкнулась от пола и, упираясь руками о стену, резко переместилась на другую сторону от луча, в последнюю минуту теряя равновесие и падая на пол.<br />Но девушка все-таки успела сгруппироваться и приземлиться, не зацепив ни один из красных индикаторов. Колено оказалось в опасной близости от растяжки. Еще несколько миллиметров – и система безопасности пришла бы в действие.<br />Джо закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь усмирить грохочущее в груди сердце.<br />Осталось совсем немного.<br />Когда все красные лучи остались за спиной, она выдохнула с облегчением и направилась к стеклянной пуленепробиваемой перегородке, за которой стояла центральная консоль системы. Она состояла из многочисленных деталей, которые, объединяясь в одно целое, составляли мощный компьютер.<br />Джо провела рукой по стальной боковушке, нащупывая кнопку открытия встроенного считывающего устройства. Поместила в появившуюся ячейку голограммный проигрыватель, который все это время сжимала в руке, и вновь подключилась к системе, копируя образ матери и моделируя движимую, управляемую голограмму.<br />Дело сделано. Осталось выбраться отсюда.<br />***<br />Джо обнаружила Бернарда в своих апартаментах. Он безмятежно спал, не представляя, какой ад разверзнется здесь через несколько минут.<br />Включить сигнал пожарной тревоги.<br />По всему комплексу завыла сирена.<br />«Внимание, это не учебная тревога. Просьба всем пройти к аварийным выходам и покинуть здание. Внимание…» – оповещал механический женский голос.<br />Заблокировать дверь пятьдесят ноль восемь.<br />Джо двигалась навстречу испуганным людям, которые пытались как можно скорее оказаться на улице. В коридорах творился хаос. Громкие голоса, быстрые шаги и плач детей. Джо упивалась чувством всепоглощающей паники, которое исходило от каждого человека, встречающегося ей на пути. Ей нравилась мысль, что она тому причина. Нравилось чувствовать власть. Знать, что одной лишь силой мысли она сможет посеять хаос в любом месте, где ловит интернет. Джо тряхнула головой, отгоняя странные мысли, и подключилась к видеонаблюдению в комнате Бернарда. Мужчина, в одних боксерах, отчаянно колотил руками о дверь, раз за разом нажимал на кнопку открытия и звал на помощь, пытаясь перекричать звук сирены и гул толпы.<br />Его никто не слышал.<br />Бернард был напуган не на шутку. Он метнулся к визору, пытаясь вызвать кого-то на помощь, но тот оказался отключенным от сети.<br />– Бесполезный кусок дерьма! – бросил тонкий обруч о стену.<br />Сети не оказалось и на планшете. Мужчина схватил себя за волосы и бешеными глазами смотрел на дверь.<br />Джо продвигалась вглубь жилого блока. На полу заметила чью-то потерянную кофту и, улыбнувшись, подняла ее. В руках она несла небольшой кейс с инструментами, который успела взять из своей прежней комнаты, и, дойдя до своей цели, уставилась на вентиляционное отверстие в потолке. Так высоко ей не достать.<br />Открыть дверь пятьдесят ноль семь.<br />Девушка вошла в чью-то комнату и, заприметив в углу стул, потащила его в коридор.<br />Сирена все еще оглушительно ревела, а здание давно уже погрузилось в красный полумрак аварийного освещения. Джо уловила колебание в системе – кто-то пытался подключиться и, проведя диагностику, определить точку возгорания.<br />Пусть. Они ей не мешают.<br />Джо стала на стул, потянулась к люку, ведущему в вентиляционную шахту прямо над дверью в комнату Бернарда, и начала откручивать болты. Крышка со звоном упала на пол. Девушка затолкала в вентиляционную шахту найденную кофту и подожгла ее. Синтетическую ткань мгновенно обдало огнем.<br />Джо закашлялась – дым, исходящий от нее был удушающим.<br />Отключить вентиляцию в помещении пятьдесят ноль восемь.<br />Открыть вентиляционные лопасти в помещении пятьдесят ноль восемь.<br />Бернард почувствовал запах гари сразу же. Ситуация казалась критической и безысходной. Он не хотел быть поджаренным заживо.<br />Дверь все еще не поддавалась. Должно быть, из-за возгорания повредилась система консоли. Он тщетно бил стулом о дверь, пытался разобрать панель и закоротить контакты, но дверь так и не поддалась.<br />Внезапно в комнате что-то поменялось. Краем глаза он уловил какое-то свечение, а когда обернулся – потерял дар речи и забыл, что заперт в объятом пламенем здании.<br />Перед ним стояла Келли. Нет, не настоящая, только голограмма, но это была Келли.<br />– Ну, привет, Бернард, – улыбнулась она, – кажется, прошла целая вечность с нашей последней встречи.<br />Бернард сглотнул подступившую к горлу желчь. Это, должно быть, чей-то глупый розыгрыш, потому что в противном случае сама Келли Джонс пришла по его душу с того света.<br />– Чего тебе надо? – выкрикнул он.<br />– Ты знаешь, – мягко ответила женщина, не сводя с него глаз.<br />– Выпусти меня отсюда, я не хочу умирать! Выпусти! Эй, есть там кто-то? Помогите! Эй! Я здесь! – истерически кричал Бернард, сбивая в кровь костяшки.<br />– Смерть за смерть, дорогой друг. Ты забрал жизнь Билла, Джеральдины и мою. Настало время расплаты.<br />Ее выражение лица резко изменилось, и она начала наступать на него.<br />Бернард вжался в стену и с сумасшедшим от страха взглядом наблюдал за ее приближением, бубня что-то неразборчивое себе под нос.<br />– Ты будешь умирать долгой, мучительной смертью. Твоя жизнь не прервется сейчас. Не так просто. Но каждый новый день будет казаться тебе настоящим адом, который в конце концов поглотит тебя полностью, и тогда сам станешь умолять убить тебя, – шипя, произнесла Келли.<br />– Я… я не хотел, чтобы все так получилось, – заикаясь, воскликнул он, – я всего лишь хотел заработать побольше, сделать себе авторитет. Хотел, чтобы и мое имя знали! Ты и Билл – вы были у всех на слуху. Все считали вас гениями, все заслуги компании присваивали вам! А я был никем! Лишь вашей тенью. Акционером, которому принадлежало тридцать пять процентов компании! Я тоже хотел славы, хотел, чтобы меня уважали!<br />– Заткнись, – прорычала мать Джеральдины, – из-за тебя мы с Биллом погибли. Из-за тебя наша дочь прожила всю свою жизнь в изоляции от общества в качестве твоего подопытного кролика! Ты не имел права распоряжаться чужой жизнью!<br />– Нет, нет, нет. Выпусти меня, слышишь, сучка?! Выпусти меня отсюда!<br />– Пришло время расплаты, Бернард. – Келли потянула руки к его горлу, смотря в застывшие от ужаса глаза, но так и не дотронувшись до него, прошла сквозь дверь и с каменным лицом, не выражавшим ни единой эмоции, остановилась возле Джо.<br />Девушка в последний раз посмотрела на мираж матери, вытерла одинокую слезу и отключила голограмму.<br />Вот, значит, как. Он хотел славы и уважения. Что ж, славу она ему точно сможет обеспечить.<br />Открыть дверь пятьдесят ноль восемь.<br />Створки двери разъехались, но Бернард так и не успел обернуться, чтобы посмотреть на своего спасителя. Джо одним резким ударом вырубила его.<br />****<br />Бернард был тяжелым. Ей пришлось хорошенько попотеть, чтобы усадить его на стул и привязать с помощью пластиковых фиксаторов. Теперь самостоятельно ему точно не освободиться – упакованный, как новогодний подарок, и готовый к гостям в виде законников.<br />комнате все еще воняло горелым. Что ж, ей оставалось надеяться, что этот день он запомнит на всю жизнь. Джо смотрела на мужчину, который сейчас казался ей таким жалким, и боролась с желанием покончить с ним прямо здесь, в эту минуту. Всего-то надо вынуть из кобуры бластер и нанести один точный выстрел. В сердце. Или в голову. Неважно. Ее мысли прервал голос брата, тем самым спасая Бернарда от сиюминутной расправы.<br />– Джо, до эфира осталось три минуты.<br />Джо в последний раз с отвращением посмотрела на того, кто многие годы распоряжался ее жизнью и держал в страхе, и, так и не удержавшись, врезала в нос.<br />Вот так-то лучше.<br />– Собирайся и будь готов покинуть остров. Я уже иду.<br />Через несколько минут, когда ведущая новостей начала рассказывать об ужасной аварии, которая унесла жизни шести человек, в каждом телевизоре, планшете и визоре появилось лицо Келли.<br />Она гипнотизировала взглядом каждого, кто решил это утро начать с новостей.<br />– Хотите знать, как создавались биоимпланты компании «Аквилон», которые каждый так стремится заполучить? – твердым голосом произнесла она. – Готовы ли узнать правду те, кто уже примерял на себе совершенные, неуязвимые части тела? Знаете ли, как Бернард Мур тестировал чипы управления, чтобы получить репутацию самых безопасных в сфере имплантов? Что ж, сегодня я раскрою вам правду, и, надеюсь, вы к ней готовы.<br />На экране появилась маленькая Джеральдина. Она лежит на хирургическом столе. &#65533; уки и ноги зафиксированы. Кажется, девочке не больше семи лет. Она плачет и просит оставить ее в покое. Один из докторов кивком приказал сделать инъекцию успокоительного. Девушка в белом подходит к девочке и делает укол в шею. Джеральдина моментально проваливается в сон.<br />Да, это было вовсе не тестирование имплантов, и это видео вообще не было связано с их разработкой, которая, к слову, была полностью законной и не причинила вреда ни одному живому существу, но кто об этом знает? Джо показала видео связанной девочки в окружении докторов, разбавила мрачным рассказом, а дальше каждый сделает свои выводы, которые, несомненно, были ей на руку.<br />– В течение нескольких лет «АКВИЛОН» во главе с Бернардом Муром проводили эксперименты над детьми-сиротами, чтобы усовершенствовать свои технологии, и до сих пор никто не наказан за это. На месте этих несчастных детей мог бы быть и ваш ребенок, которого вы считали бы пропавшим без вести. Я требую правосудия и прошу вас о поддержке. Вместе мы сможем наказать виновных.<br />Во время этих слов на экране все еще мелькали кадры, на которых Джеральдина в разном возрасте подвергалась болезненным тестам и кричала от боли. Несколько секунд из одного видео, несколько из другого, и можно было решить, что это разные дети. Длина волос, возраст – она специально отбирала такие кадры, на которых бы выглядела по-разному.<br />Несколько раз на видео мелькнуло и лицо Бернарда. Крупным планом. А потом видео, на котором он отчитывает докторов: “Мне нужны результаты! Если вы не можете дать их мне, то я найду вам замену! Делайте с девчонкой что хотите, но принесите мне результат!”<br />Джо было больно смотреть на себя, маленькую и беспомощную, напуганную и не понимающую, что происходит. Она с содроганием вспомнила те далекие времена и решила, что, возможно, эти воспоминания все же стоит удалить. Не сейчас, позже, но обязательно.<br />– Соло, выходи, я уже рядом.<br />– Медиацентр засек, откуда произошел взлом.<br />– Неважно, мы покидаем остров. Давай быстрее, нужно успеть улететь раньше, чем сюда явится делегация законников.<br />– Боишься встретиться с Чейзом? – усмехнулся Джеймс.<br />– Заткнись и шевели задницей.<br />Кажется, она завершила свою миссию.<br />***<br />Флайкар быстро отдалялся от острова. Система автопилотирования несла их на восток. Соло не отрывался от визора. Он наблюдал за происходящим на базе. Жителям объявили, что тревога ложная, и все вернулись в свои комнаты. Пока что никто из них не знает о том, что скоро это место разнесут по камешкам.<br />Джо чувствовала себя странно. Достигла желаемой свободы и не знала, что теперь с ней делать. Она все еще не могла осознать, что все закончилось. Джо была уверена: Бернарда она устранила надолго. Теперь ему будет не до ее поисков. Но на душе все равно не было желаемого удовлетворения.<br />– И что дальше? – оторвался от наблюдения за островом Соло.<br />– Уедем на Север. Переждем бурю и убедимся, что Бернарда упекут надолго.<br />– Почему ты его просто не убила? Тогда бы все закончилось намного быстрее, – Джеймс задавался этим вопросом последние несколько часов.<br />– Убить его было бы слишком милосердно с моей стороны. Я хочу, чтобы он мучился каждый день своей жизни. Он не заслуживает легкой смерти.<br />– Возможно, ты и права, – задумчиво ответил он. – О, твой дружок появился. Выглядит бешеным и уставшим. Может, тебе стоило все-таки остаться?<br />Джо закрыла глаза. О Чейзе думать не хотелось. Каждая мысль о нем причиняет боль. Ненавидит ли он ее? Простит ли? Станет ли искать? От всех этих вопросов у нее начала раскалываться голова.<br />– Знаешь, о чем я сейчас подумал? Мы теперь одни из самых богатых людей на Материке. Можем купить себе пентхаус на самой верхушке небоскреба. С бассейном. И выкупим все растения, которые возможно. Можем даже привезти несколько кроликов из леса. А еще я подумываю над экспедицией в Мертвые земли. Безумно интересно, что там. Как тебе такая идея? Но первым делом я, конечно, куплю самую крутую хакерскую технику. Не скажу, что до этого я был беден, но такой суммы на моих счетах точно никогда не было.<br />– Джеймс?<br />– Да.<br />– Тебя стоит познакомить с моей подругой Клер. Вы идеально подходите друг другу.<br />– Такая же красивая, как я? – поигрывая бровями, уточнил Соло.<br />– Такая же занудно болтливая, как ты, – засунув в уши наушники, ответила Джо. – И да, мы не будем покупать никакой пентхаус. Мы купим остров.<br />– Остров? Какой остров? – Но Джо его уже не слышала. В наушниках громыхала музыка, заглушая все остальные звуки. – Эй, Джо, не поступай со мной так. Слышишь? Эй, вообще-то я принимал непосредственное участие в зарабатывании этих денег. Так что пятьдесят на пятьдесят. Так будет честно. Да? Джо! Я хочу пентхаус в центре Города. И тачку! Крутую тачку!<br />Эпилог<br />Мужчина в рваных джинсах и черной кожаной куртке неспешным шагом шел вдоль ночной улицы, освещенной лишь неоновыми вывесками.<br />«Игривые кошечки». Это место когда-то принадлежало ему и приносило неплохой доход, а потом его бортанули и какой-то сопляк прибрал все делишки к своим рукам.<br />Сталь оружия приятно холодила под курткой и призывала поскорее воспользоваться им. Еще немного, и он покажет всем, кто здесь настоящий хозяин.<br />Мужчина сделал несколько шагов в сторону двери, но звук входящего сообщения заставил его остановиться.<br />Он достал из кармана девайс и лениво мазнул по экрану.<br />«Второе предупреждение, Стив. Кажется, я уже говорила, чтобы ты забыл о темных делишках. Третье будет последним».<br />Стив выругался и посмотрел по сторонам. Как она это делает? Как следит за ним? Вокруг ни души. Не таскается же она за ним по пятам?<br />Его взгляд зацепился за камеру на углу соседнего здания. Не может быть.<br />Он подошел ближе.<br />– Эй, блондиночка, хватит следить за мной. Я вообще-то бизнес свой вернуть собирался. Никакого криминала, все законно, – прокричал в камеру.<br />Дожил. &#65533; азговаривает сам с собой. Стив несколько секунд гипнотизировал свой девайс и, убедившись, что никаких новых сообщений нет и это, скорее всего, просто совпадение, решил закончить задуманное.<br />Пилик.<br />Девайс ожил.<br />На экране высветилась ссылка на вакансию: «Требуется оператор по переработке отходов».<br />«Хорошо платят. Сходи на собеседование и забудь о порноиндустрии. Не хотелось бы сдавать тебя законникам.<br />Твоя несостоявшаяся жена.<br />И да, кажется, ты забыл, что я уже не блондинка».<br />Стив выругался и со всей силы пнул бетонную стену. Ногу пронзила вспышка боли.<br />– Как же меня все достало!<br />&#65533; азвернувшись, он направился обратно к «Игривым кошечкам». Схватился за ручку. Оглянулся на камеру. Отпустил. Потоптался перед дверью, выругался так, что у Джо, кажется, от таких слов завяли уши, и скрылся в темном переулке, так и не осмеливаясь нарушить ее предупреждение. Он уже слышал, что кто-то сдал местонахождение тридцати шести сбежавших заключенных, и знал наверняка, чьих рук это дело. С этой девкой лучше не шутить, если хочет остаться на свободе.<br />– Джеймс сказал, ты собралась отключить сервер, – ворвался в ее сознание до боли знакомый голос.<br />Джо открыла глаза. Она сидела на полу в помещении под кормушкой и, погрузившись в сеть, даже не заметила появления неожиданного гостя.<br />– Привет, – тихо произнесла она, глядя на застывшего у лифта Чейза. – Да, я… хочу посмотреть, что будет, если отключить его.<br />– Не уверен, что это хорошая идея. – Он сделал несколько шагов в сторону Джо.<br />Повисла неловкая тишина. Никто не знал, с чего стоит начать разговор.<br />Джо встала, поравнявшись с Чейзом, и с вызовом посмотрела ему в глаза. В конце концов, она не совершила преступление, просто решила сделать по-своему, оставив его в стороне. Это даже не предательство, ведь так?<br />– Твое видео взорвало сеть и устроило целую революцию. Видела последствия? – усмехнулся он.<br />Она и в самом деле вызвала настоящую революцию. После прямого эфира кто-то слил видео в сеть и его просмотрели миллионы граждан Материка, которые пропустили утреннюю трансляцию. Люди стали устраивать массовые митинги, призывая власти поскорей разобраться с этим делом и наказать виновных. Группы активистов разгромили все представительства компании «АКВИЛОН», со всех полок магазинов исчезла продукция корпорации. Имя Бернарда Мура звучало на каждом углу, его лицо крутилось в каждом выпуске новостей, а с судебного процесса велась прямая трансляция. Чтобы успокоить взволнованную толпу, пришлось ускорить процесс и уже через месяц огласить приговор: пожизненное лишение свободы в колонии строгого режима «Ардели».<br />«Черный ворон» в сравнении с тем местом, в котором придется оказаться Бернарду, настоящий рай.<br />– Серьезно подумываю стать блогером. Мой дебютный ролик, кажется, удался, – немного нервно рассмеялась она. – А у тебя что нового?<br />– Нашел Софи.<br />Джо вопросительно выгнула бровь, ожидая продолжения.<br />– Любовник бросил ее на каком-то отсталом от мира острове и смылся со всеми деньгами. Она ютится в вонючем клоповнике и работает в забегаловке, пытаясь собрать денег на обратный билет на Материк. Томас решил не трогать ее. Она и так сама себя наказала, променяв беззаботную жизнь рядом с ним на жалкое влачение в шкуре убитой бедолаги.<br />– Кажется, Томас не так уж и безнадежен. А обо мне ты сказал ему?<br />– Нет.<br />Чейзу вовсе не хотелось сообщать Уокеру, что он знает местонахождение девушки, которую тот ищет. Он знал, что в прошлом их связывало нечто большее, чем просто дружба, и это бесило его до жути. Он никогда бы не мог подумать, что окажется таким собственником.<br />– Какие планы на будущее? – &#65533; азговор откровенно не вязался. Чейзу потребовалась не одна неделя, чтобы перебороть свою злость и приехать в это место. Снова.<br />– “АКВИЛОН” обанкротился, и я выкупила все акции вместе с имуществом. Собираюсь восстановить исследовательский центр, а на второй половине острова сделать базу отдыха. Планов много, на самом деле… Но на первом месте – разобраться с тем, что я есть. – Джо направила задумчивый взгляд в сторону беспрерывно работающего сервера.<br />Внезапно Чейз, не говоря ни слова, придвинул ее к себе за талию и впился в губы поцелуем. Долгим. Клеймящим. Подчиняющим и страстным.<br />Джо обхватила его за шею, впиваясь ногтями в кожу. Она скучала по этому мужчине. Скучала и не решалась даже взглянуть хоть разок через системы видеонаблюдения, чем он занимался все это время.<br />Кажется, и не было этих долгих двух месяцев разлуки. От него исходил все такой же запах мужчины, ее мужчины, от которого кружилась голова. От его поцелуев она, как и раньше, забывала обо всем на свете.<br />Похоже, это болезнь.<br />Она была уверена: где бы она ни была, где бы ни скрывалась, он найдет ее. Через месяц, год десять, но найдет. И никто никогда не сравнится с этим сухарем, который так редко показывает ей свои настоящие чувства.<br />Когда его руки забрались под майку, пробираясь к груди, она внезапно вырвалась из его объятий.<br />– Подожди, – прерывисто дыша, попросила она. – Не сейчас. Я хочу, чтобы это сделал ты. Отключил сервер. Сделай это сейчас, пока я не передумала.<br />– Нет, – твердо сказал он, – ни ты, ни я не будем ничего отключать и проверять. Я все это время злился на тебя, хотел убить, обнять и одновременно забыть. Снова ушел в запой, даже попал в аварию на байке. И как бы мне ни хотелось отрицать это, но ты, черт подери, крепко засела в моей голове. Поэтому, если ты еще раз решишь что-нибудь выкинуть или тайком улизнуть прямо из нашей постели, клянусь, я привяжу тебя к кровати! Хватит прятаться, Джо, хватит отрицать очевидное. Нам пора серьезно поговорить. О будущем. Нашем будущем. Мне предложили вступить в спецотряд и отправиться на миссию за пределами Материка. Если ты не согласишься быть со мной, я уеду и больше никогда не потревожу тебя. – Кажется, буря, царившая внутри него, вот-вот грозилась вырваться наружу.<br />Джо молчала. Несколько минут задумчиво смотрела на Чейза, ожидающего ее ответ, а потом резко подалась в сторону и отключила сервер от блока питания. Казалось, время застыло. Она испуганно посмотрела на напряженного Чейза. Повернула голову в сторону вечно гудящей аппаратуры, но сейчас она не издавала ни звука. &#65533; азноцветные лампочки не горели. Система была отключена.<br />– Думаю, стоит это расценивать как отказ, – первым отмер мужчина.<br />– Да. То есть нет… То есть… Я жива, – прислушиваясь к себе и хмурясь, как будто такой исход ее вовсе не устраивал, пробормотала Джо. – Почему я жива?<br />– Наверное, потому что я не успел тебя прикончить за эту дурацкую выходку.<br />– Боже, Чейз, – она бросилась к нему, обнимая, – кажется, я все-таки человек. – Джо счастливо рассмеялась и запечатлела на его шее несколько поцелуев.<br />– Ты самая сумасшедшая женщина, которую я встречал. Как ощущения? – нежно проведя костяшками пальцев по ее щекам, спросил он.<br />– Не знаю. Как-то странно. Я совсем не чувствую сеть… и нанороботов. Похоже, имплант каким-то образом стимулировал все это время процессы мозга и полностью вернул его функциональность. И все воспоминания до сих пор со мной.<br />– Добро пожаловать в мир обычных людей, – улыбнулся он.<br />Джо прикрыла глаза, пытаясь осознать то, что только что произошло. Пытаясь понять, как это – быть обычной. Прислушиваясь к своему телу, боялась, что с минуты на минуту потеряет способность мыслить и превратится в безликое тело. Это было странно. Странно и необычно. Она не так давно обрела способность к прямому подключению к сети, но за это время стала с ней единым целым. А теперь ее преследовало чувство неполноценности. Потери. Опустошения. Как будто в ней не хватало чего-то. Чего-то очень важного.<br />– Что ж, поэкспериментировали – и хватит. – Она развернулась назад к серверу и включила питание.<br />– Что ты делаешь? – не поверил своим глазам Чейз.<br />Джо не отвечала. Прислушивалась к себе. Следила за лампочками на процессоре. И, когда вновь смогла подключиться к сети, облегченно вздохнула.<br />– Никогда не думала, что скажу это, но я рада, что не совсем человек. Как ты живешь с этим, Чейз? Я провела в твоей шкуре всего несколько минут, но успела почувствовать себя голой и беззащитной. Пожалуй, оставлю при себе свою суперсилу. К тому же это намного практичней.<br />Мужчина вздохнул. С ней никогда не будет легко. Пора бы к этому привыкнуть.<br />– Так и что там с твоим предложением? – прикусив нижнюю губу, спросила она. – Все еще в силе?<br />– Да. И действует всего тридцать секунд.<br />Чейз стянул с себя футболку и, не давая Джо времени на раздумья, притянул к себе и жадно впился поцелуем. В этот раз она точно от него никуда не денется.</span></p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Tue, 28 Jul 2020 20:17:44 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=373#p373 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=315#p315 <p><span style="color: red"><br />&#65533; азбитый аэрокар вонял горелыми микросхемами. Синие искры статического электричества пробегали по рулю и приборной панели, а внешний корпус неприятно потрескивал. Приехали, конечная остановка! Громко хлопнули пиропатроны и отстрелянный люк улетел в темноту. Зацепившись протезом за крышу, я рывком выдернул тело из водительского кресла, отпрыгнул подальше и осмотрел дело своих рук. Сесть за руль, в надежде открыть навык вождения — худшая идея в моей жизни. Ну, в первой тройке точно.<br />Сначала всё шло хорошо. Машина, созданная спецами в аэронавтике, сама корректировала мелкие ошибки начинающего водителя. Я не знал названия модели, но сполна оценил идеальную форму корпуса, блок автоматического выравнивания и форсажные турбовентиляторные двигатели. Не антигравитационная система конечно, но тоже неплохо. Изученная до максимума робототехника исправно выдавала горы информации. Без дорогого импланта я бы годами изучал специфический навык по устаревшим техническим чертежам, доступным в инфополе. Даже не знаю, что вдохновило бы меня на такой подвиг.<br />К сожалению, понимание специфики приборов не повышало мастерство вождения. Пешеходам небо кажется чистым: купи машину и лети куда хочешь, но это далеко не так. Громоздкие аэрокары двигаются по строгим воздушным коридорам, о которых я не имел ни малейшего представления. Сначала меня зацепила стайка дронов-доставщиков, затем я снёс антенну какого-то частного небоскреба и в довершение всего — в бок машины врезался контейнер-мусоровоз. Самое обидное, что навык я так и не получил!<br />Слава свободной сети, в тюрьму меня за такие приключения не потащат. ЗероКорп не подтвердило угон автомобиля, а остальное решаемо. Причём цена ошибки оказалась вполне чёткой:<br />С личного счёта списаны штрафы за неосторожное вождение (15 нарушений). Общая сумма взыскания: 500 000 гольденов.<br />С этого платежа банк постеснялся откусить свою долю. Если честно, я немного потерялся в цифрах счёта. &#65533; аньше всё было просто: получил зарплату, закупил еды и одежды, продлил аренду, остатки возвратил банку за университетский кредит и жил практически без единого гольдена. Сейчас на мне висят миллиардные долги, но денег на счету столько, что я могу вообще их не считать. Полмиллиона больше, миллион меньше, какая разница? Если не вспоминать о сидящих на хвосте коллекторах, можно жить припеваючи. Правда, недолго.<br />В салоне автомобиля громко хлопнуло, и из аварийного люка вырвался столб яркого света — сдетонировала ослепляющая граната. Забавно, но я практически добрался до места назначения. Бар «Вальхалла» призывно подмигивал огоньками ниже по улице. Стоило плюнуть на превратившуюся в кусок хлама машину и отправиться по своим делам, пока импульсная граната не повредила мой протез, если бы не одна мелочь: труп Эстель в багажнике.<br />Аэрокар медленно тлел, но не взрывался, технопрогресс давно решил проблему пассивной безопасности. Отсек для грузов распахнулся при ударе, открывая вид на полуголое тело. Эстель была прекрасна даже после смерти. Но что делать мне? Её ведь заберут. Плату за воскрешение с радостью возьмёт на себя ЗероКорп и мне снова придётся сражаться с боссом.<br />Несмотря на острый ум и благие помыслы, бывшая начальница призывает перемены, угрожая существующему порядку вещей. С некоторых пор я терпеть не могу тех, кто раскачивает лодку. Мир и так хрупок и нестабилен, пусть неуёмные амбиции красотки останутся на том свете. Стоп. Почему я так рьяно защищаю действующую власть?<br />— Воу, дружище, водитель из тебя ещё хуже, чем из меня офисная крыса!<br />Человек появился из ниоткуда, подкравшись сзади. Настолько неслышно, что умения не сработали. Капюшон надёжно скрывал лицо, но беседовать с незнакомцами мне не в новинку. Не выстрелил из плазмогана в живот — уже хорошо.<br />— Я выжил без навыка, неплохое достижение.<br />Незнакомец заливисто рассмеялся и сделал странные пассы руками.<br />Установка сторонней программы: Экспресс-курс «Самоучитель по вождению». Открыт новый навык: «Водитель (Легковые авто)» 100%.<br />Без живых учителей и нудной практики! Я подавил чуть не сорвавшееся с губ ругательство. Программа незнакомца обходила все ограничения Системы! В голове приятная тяжесть, ощущение, как будто несколько дней подряд играл в автосимулятор с полным погружением. Сознание наполнили правила, дорожные ситуации, положение рук, направление взгляда и другие мелочи, которые может дать лишь опыт. Ощущение новых возможностей, возникших из ниоткуда, опьяняло.<br />Поздравляем! Квест «Кавалерист» выполнен. Усилен навык: Утроение эффектов ауры Добродетели.<br />Спокойно прогуливающийся по улице парень вдруг замер и уставился на меня, будто увидел адмирал-председателя СтарВинд во плоти. Если бы я помахал ему, бедняга упал бы в обморок от счастья. Бродяга, валявшийся на асфальте, неожиданно заплакал навзрыд.<br />Стараясь не смотреть на излишне воодушевлённых людей, я повернулся к незнакомцу. Капюшон скрывал лицо, но топорщился на макушке, выдавая причёску своего владельца. Если отбросить пятипроцентную вероятность случайного совпадения, ответ очевиден:<br />— Киану? Ты же умер!<br />— Умер, воскрес, снова умер, а может и не умирал вовсе. Есть ли разница, дружище? Сам понимаешь, всё относительно, пока пищат гольдены на счету. Как твои дела? Наслаждаешься рыцарством?<br />Видимо, на моем лице отразилось всё, что я думаю о новой жизни, потому что Марс заливисто рассмеялся. Улыбчивый он парень, как я погляжу. И добрый, судя по сигналам тела, считываемым эмпатией.<br />— Хм, но всё же лучше, чем в душном офисе?<br />— Странно… но, да! Определённо интереснее, несмотря на опасность.<br />Да и была она, эта опасность? Может, весь путь заранее расчерчен людьми из ЗероКорп, и я брожу по личному парку развлечений. Замыслы агента Ноль тяжело понять, а эмоционально он полон пустоты — ни страсти, ни любви. Живой биоробот, выполняющий заданные функции, точнее, орудие в умелых руках. Мне всё сильнее хочется познакомиться с высшим правлением. Знают ли они, что происходит? Учитывают в своих расчётах или давно пустили всё на самотёк? От улетевших к вершинам небоскрёбов мыслей меня отвлек панк:<br />— Кстати, бро, что получил за победу?<br />Секунду я раздумывал, не солгать ли. Но какая разница? Они ведь всё равно узнают. Всем всё известно. Информация утекает через широко раскрытые глаза, срывается шёпотом с губ, ускользает сквозь пальцы. Превращается в ровные столбики цифр, и вот уже Киану Марс знает о смерти Эстель Шварц, хотя та померла меньше часа назад. Понимает, где меня искать, а ведь я сам не представлял, куда именно упадёт аэрокар. Такова уж современность, ты никогда не бываешь один. Начинаю уважать средние звенья корпораций, сохраняющие тёмные секреты в подобных условиях.<br />— Очередную пассивку: щит разума.<br />Ирокез переменился в лице.<br />— Друг, ты даже не представляешь, как тебе свезло! Абсолютная защита сознания, воу, да это мечта! Последним игроком, у которого она была, считалась Бинарная Ведьма.<br />Тесен мир. Старушка не показалась мне особенно адекватной, да и от ножа в горле этот навык точно не спасёт. Кстати, а почему ведьму не воскресили? Слишком своевольна? Как бы там ни было, количество игроков постепенно сокращается, значит, мне не стоит рассчитывать на свой статус. Незаменимые тоже заменимы.<br />— Тебе нужна дуэль?<br />Панк напряжённо засмеялся, однако в его позе не было страха, скорее нетерпение. Я попытался вспомнить, что осталось в арсенале после жаркой ночки, но из серьёзного выходила лишь рука-протез. Мужчина не боялся меня и готовился рискнуть, хотя вслух сказал другое:<br />— &#65533; убиться с лидером в индивидуальных поединках? Ищи дурака в пустошах. Я пришёл за ней, — он кивнул на тело Эстель. — Знаю, вы не ладите, но повелительница защищает наши интересы. Без её протекции жизнь всех классов усложнится.<br />— Правда? А мне от её смерти легче на душе. Ты вообще слышал, что она несёт, когда дела идут плохо? Форменная психопатка!<br />Интересно, на него распространяется эффект от моей ауры? Какой он вообще класс? Шут?<br />— Власть и насилие неразделимы. Мы не представляем, насколько тяжела корона, бро. Ты получил крупицу способностей и уже погряз в крови. А она может приказать — и любой босс спрыгнет с крыши небоскрёба, мне бы башню снесло от возможностей! Слушай, друг, ну, ты сам всё понимаешь.<br />Посверлив Киану тяжёлым взглядом, я медленно выдохнул. Мне потребовался весь опыт медитации, чтобы сбросить нарастающее напряжение. Драки, поединки, раздутое эго — всё это так на меня не похоже. В кого я превращаюсь? На секунду представил себя наставником, пытающимся вдолбить в голову Киану избитую истину «люди — не разменные монеты в нашей игре». Но к чему тратить слова, если мы всё знаем и это не меняет абсолютно ничего?<br />— Конечно, друг. Забирай. &#65533; асскажи ей, что я сам согласился и… короче, передай мои извинения. Не хочу провести остаток жизни, оглядываясь.<br />— Бессмысленно, — разочарованно выдохнул рыцарь. — Ты обесцениваешь свой подвиг и жертву товарищей по оружию.<br />Отстань, старик, я не машина по уничтожению себе подобных. Если бы ты объяснил всё нормально с самого начала, жертв можно было бы избежать.<br />— Опять оправдываешься, сквайр? Поднимаешься на ступеньку вверх и делаешь два шага назад.<br />Вот только существует ли лестница? Наставник Эстель наверняка дурит ей голову сказками о личном королевстве, а мой поёт дифирамбы личностному росту. Только в итоге чужая кровь и боль. Киану аккуратно завернул тело Эстель в плащ, затянув завязки, так что труп стало похож на тюк с вещами, и исчез, дружелюбно помахав рукой напоследок. Причём мгновенно, растворившись в пространстве. Это что, телепорт? Классовые навыки похожи на чудеса; если носители Предтеч проживут достаточно долго, нас вполне можно счесть богами во плоти. От перспектив меня отвлекли сообщения медбота:<br />Действие наркотика «Первитин +» прекращено. Сила -0,1. Ловкость -0,1. Выносливость -0,1.<br />Зафиксированы иммунные болезни с отложенным сроком действия. Оперативное лечение невозможно.<br />Прогнозируемая продолжительность жизни 64 – 17 = 47 лет.<br />Характеристики давались на время, а забирались навсегда. Мне не привыкать к низким параметрам, но на душе гадко, будто пережил два обнуления подряд. Такими темпами я сам себя угроблю в очередной никому ненужной драке. Выбросив пустой шприц от стимулятора под машину, я отправился дальше. К аэрокару уже слетелись роботы-чистильщики, когда новая вспышка световой гранаты послала прощальный салют через открытый люк на крыше. Мне нужна новая тачка, а ещё лучше новая жизнь, желательно без массовых убийств.<br />Преодолеть несколько метров на пути к бару оказалось непростым делом. Мало того, что прохожие пялились, будто я суперзвезда мирового масштаба, так ещё и накрыл запоздалый мандраж от аварии. &#65533; азумеется, столкновения было не избежать, с новым водительским опытом я это прекрасно понимал, но тело всё равно вздрагивало от гудения аэрокаров в утреннем небе. Будто все они планируют разом обрушиться мне на голову. Каждый встречный казался агентом Ноль в другом теле, пришедшим мстить.<br />Чтобы как-то отвлечь перевозбуждённое сознание, я стал думать об отстранённых вещах. Например, о стремительно уменьшающемся сроке моей жизни. Предположим, я не смогу себе позволить его удлинить. С учётом уже прожитого мне осталось всего двадцать шесть лет. Почти половина пути позади. &#65533; ади чего я живу? Пары свободных часов после работы, потраченных на лазанье в инфосети? Потребления интересного контента? Представил свой идеальный день. Он был бесконечно далёк от случившегося сегодня, да и вообще от жизни, которую я вёл последние годы. Может, просто лечь в игровую капсулу, перебирая отложенные вкладки?<br />— На тебя действует побочный эффект от «щита разума», отринь пораженческие чувства, сквайр!<br />Знаю, старик, только это не побочный эффект, а главное свойство. Мой разум начинает очищаться от плесени, которая на него наросла. И под неприятным грибком я имею в виду прежде всего тебя.<br />— Чушь, я нужен тебе, а мы нужны миру!<br />Возможно. Только нужен ли мне такой мир? Широкий рекламный билборд проецировал на стену сгенерированный специально для меня рекламный ролик. Он казался набором цветных пятен: банальный и скучный сюжет, не стоящий внимания, топорная мимика искусственного интеллекта, очередная попытка впарить мне что-нибудь ненужное и жутко дорогое.<br />Добравшись до «Вальхаллы», я не бросился сломя голову к боссу, как собирался. Нет, отчёт я, разумеется, напишу и даже лично его представлю. Но прямо сейчас мне нужно немного времени для себя. Пока дела снова не закрутили в бесконечном водовороте.<br />Удалено 3456 документов с тегом «Кодекс рыцаря». Пустая шелуха, чужие мысли, не важнее информационного шума инфополя. &#65533; аскрыв программу-блокнот, уверенно записал первое правило. «Я есть свет. Добра не нужно ждать, оно не приходит снаружи. Всё светлое исходит изнутри, я ношу это в себе. Поделившись хорошим, можно сделать мир чуть лучше. Таков мой путь рыцаря». Возможно я где-то читал эту фразу, или её вдалбдивал наставник в бесконечных нравоучениях, но прямо сейчас мне было важно, что это хорошая мысль, правильная. Возможно, первая, которой я не стыжусь за двадцать с лишним лет. Мне не хотелось иметь ничего общего с грязью, происходящей вокруг. Существуя в корпоративной среде, я не могу поступать иначе, игнорировать выгоду. И всё же это не оправдание моей чёрствости и холодности к окружающим, ведь я совсем не такой.<br />Поставить лайк пользователю Адский Коловрат?<br />Странное имя для субтильного официанта, разносящего напитки, но почему бы нет? Имеет право называться как хочет. Коловрат приблизился, недоумённо озираясь.<br />— Мы знакомы? Учтите, у нас принимаются только гольдены, лайк могу вернуть, — настороженность к подаркам от людей в дорогих костюмах, каждый впитывает это с детства.<br />— Нет-нет, сердечко именно вам. Просто так.<br />Парнишка глубоко поклонился и убежал в подсобное помещение, едва сдерживая радость. Но от эмпатии не скрыть сильных эмоций. Как же легко сделать кого-то счастливым. Кстати, а почему здесь все так несчастны? Я словно сижу в болоте с вязкой тиной. Внимательно оглядел зал: сутулящиеся люди, хмурые лица, низко наклонённые головы, народ настолько погружен в собственные интерфейсы, что даже моя аура их не воодушевляет. Так не пойдет!<br />Перевести по 100 000 гольденов 19 пользователям. Приложенное сообщение «Улыбнись!».<br />Остаток на счёте: 8 334 гольденов.<br />Я скинул бы больше, но хотелось, чтобы каждый посетитель бара получил ровную сумму. Часть из них наверняка роботы, и платёж перейдёт к хозяину, но это не важно. Может, кто-нибудь за несколько кварталов отсюда слегка улыбнётся. Не стану делить их по рангам и очкам значимости, дружбе и нахождении в моём списке контактов. Каждый достоин. Я выжил и сижу здесь, они тоже, почему бы не разделить удачу?<br />Бар оживлялся на глазах. Усталые пользователи, погружённые в заботы и тяжёлую работу над собой, приободрились. Слышались тосты в мою честь, кто-то пустился в пляс. Так-то лучше, пусть поверят в хорошее! Я без сожаления стёр заметку, в которой планировал купить на эти деньги новое оружие и обновить софт. В чужих карманах им будет лучше.<br />Пожалуй, приступим к главному: «Привет, мама. Надеюсь, у вас с отцом на Центавре-16 всё спокойно и вы довольны тем, что вырвались из душного города. Бушует ли в колонии непогода? У нас тут постоянно кислотные дожди, даже защитное поле порой не выдерживает. Синоптики ужасно лажают с прогнозами. У меня всё хорошо. Просто хочу чтобы вы знали: мне очень жаль за то, что я наговорил в нашем последнем разговоре. Понимаю, вы хотели для меня лучшего, чтобы я не связывался с миром большого бизнеса, и по прошествии лет я с этим полностью согласен. Но и вы поймите: эту ошибку нужно было совершить. Впрочем, всё это ерунда. Главное, что я вас очень сильно люблю и скучаю. Спасибо за всё то время, которое мы провели вместе, за беззаботное детство и ваше внимание. Кстати, СтарВинд разрешает отпуска? Я очень хочу вас увидеть, поболтать обо всём, как в старые времена. Хотя бы по видеосвязи. Целую».<br />Надеюсь, они не посчитают это запиской самоубийцы. После стольких лет молчания и взаимных обид написать такое письмо было непросто, но я пошёл ещё дальше. Активировав режим приватности, чтобы не мешать отдыхающим, зачитал сообщение голосом и отправил. Аудиофайл будет идти до колонии дольше, зато они почувствуют искренние эмоции и поймут, как для меня важны.<br />Пришло время поработать. Я начал заполнять сухие строчки формы, пролистывая системные сообщения последних дней. Подолгу останавливался на метках смерти членов отряда: Джокер, Молли, Стэн. Я без труда представил их, сидящих на расстоянии вытянутой руки, будто они ещё живы. Хакерша бы пялилась в потолок, витая в иных мирах, Джокер о чём-то переживал, а здоровяк бы громко кричал, чтобы ему обновили выпивку.<br />Что же я натворил? Новое назначение помутило рассудок и каждый из них стал жертвой моих неуёмных амбиций. Понимаю, уже ничего не изменишь, но я вас помню, коллеги. Пусть ваша душа найдет покой в цифре.<br />— Простите меня. Такого больше не повторится.<br />— Перед кем извиняешься, пап?<br />Мара плюхнулась на стул, беззаботно закинув ноги на стол. &#65533; ядом с ней я почувствовал себя глубоким стариком. Но делиться с беспечным ангелом своими проблемами? Ну уж нет. Украдкой смахнув слёзы, искренне ей улыбнулся.<br />— Да так, косяки по службе. Как твои дела, осваиваешь свободу?<br />Я все ещё сомневался, верно ли поступил, позволив дочери самой себя контролировать, но пока всё шло хорошо.<br />— Тут та-а-ак круто! Я помогаю Джули и Колу, они разносят выпивку. Иногда перепадают чаевые, но главное — здесь весело! Никогда не знаешь кто есть кто, мы как будто играем в угадайку! Человеки и роботы вместе навек!<br />Она смешно прогнусавила эту фразу в нос, пародируя кого-то из персонала. Похоже, в кафе особая атмосфера. Пусть играет, раз нравится. Главное, чтобы не лезла в дела Билла и его банды, а повзрослеть всегда успеет.<br />— Кстати, я отправила Шляпу грузовым гирокоптером, и гольдены почему-то пришли мне. Ты выставил слишком широкие полномочия профиля!<br />&#65533; аскрыл вкладку торгового сайта:<br />Коническая Шляпа куплена пользователем Малыш Полли. Финальная ставка аукциона 54 000 гольденов.<br />Покупка была оплачена и товар получен. Мне даже выдали какой-то рейтинг и ранг продавца, но сильно углубляться в подробности я не стал. Любой корпорат на моем месте бы прыгал от радости: сто процентов чистой прибыли от доставшейся бесплатно вещи! Но я прекрасно помню, откуда этот предмет одежды. Потрепал Мару по макушке, взлохматив причёску.<br />— Молодец, оставь деньги себе.<br />— Спасибо, ты самый лучший! Ой, меня зовут! Джул повредила руку, и тяжёлые подносы таскаю я. Увидимся!<br />Она вскочила с места, но я схватил её за запястье. Учитывая нашу разницу в ловкости, это не составило проблем.<br />— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё что угодно? Я никогда не буду осуждать и поддержу тебя, Мара. Ты больше не одна.<br />Девушка на миг опешила, и маска порядочной дочери слетела. Я же не идиот, её навык актёрского ремесла рос прямо во время беседы. Сироты отлично умеют притворяться нормальными. Меньше всего мне хотелось бы повторить свои отношения с родителями и отдалиться от неё. Здесь как никогда пригодился опыт общения с наставником: банальности можно и нужно проговаривать вслух. Хотя бы для того, чтобы объявить о своих намерениях.<br />— Просто не считай меня денежным мешком, я ведь предлагаю настоящую дружбу. Ну беги, тебя ждут.<br />Надеюсь, семена упали на благодатную почву, и наши отношения выйдут за рамки ролевой игры. Сущее расточительство не дружить с близким человеком. Эту роскошь могут себе позволить в традиционных семьях, но мы вместе по собственной воле. Во всяком случае, мне хочется так думать. Если дама сердца захочет уйти, я её отпущу, и не только из-за квеста. Девочка заслуживает куда больше, чем может дать низовой клерк.<br />Мара убежала к персоналу, оставив меня наедине с виртуальными бумагами. Несмотря на быстрый набор текста заполнение отчёта заняло практически весь день. Я часто останавливался, вспоминая детали, диалоги с пленницей, размышлял о своём положении в целом. Что можно писать, а о чём умолчать. Страх перед будущим заслонила лёгкая грусть и раны на сердце, которые не залечить автодоком. Я знал: надо забыть о случившемся и жить дальше. Но кто может дать гарантию, что это не повторится?<br />Очередное обнуление застало меня в подвале, когда я сдавал Очки-невидимки. Единственные из четырёх, остальные валяются в Муравейнике и, скорее всего, спишутся с зарплаты. Причём равными долями за следующие полгода, учитывая их цену. Кладовщик молчал, воодушевлённо рассматривая меня, словно икону, но когда я уйду, он обязательно зафиксирует недостачу. С вялым интересом раскрыл очередной подарок от Системы:<br />Поздравляем, пользователь! Вы пережили сутки и теряете основные атрибуты:<br />Сила — 0,1<br />Ловкость — 0,1<br />Из-за недостаточной практики вы забыли 7 второстепенных навыков (Чтение по губам, Лингвистика, Авторитарность, Инженерия, Каменное дело, Архитектура, Меткость) и потеряли квалификацию в 16 специализациях.<br />Точно, нужно же спешить! Бежать, высунув язык, обгонять само время. Но зачем? Я был единичкой, худшее, на что способна Система, уже произошло. Сила не упадет ниже, чем бонус от кибер руки, а стоицизм защитит изученные навыки. Самое время расслабиться. Однако стоило мне прилечь на диван, как по подвалу разнёсся львиный рык:<br />— Но-ви-ков, живо сюда! Где ты?!<br />&#65533; ядовые бандиты рассосались по углам, страшась гнева босса, а я сладко потянулся и вскочил на ноги. Моя писанина дошла до адресата, самое время идти на ковёр к начальству.<br />Глава 32. Повышая сложность<br />Билл читал мой отчет. Он делал это медленно и неохотно, словно жевал просроченный сухпаек. С документами такого рода мужчина не просто не любил работать — не умел. Он явно перекладывал всю бумажную работу на подчиненных, оставляя себе самое простое и приятное. Пришлось терпеливо ждать, улавливая настроение босса по микромимике. &#65533; аздражение от непривычного занятия понятно и без прокачанной эмпатии. С таким открытым лицом переговоры — явно не конёк Сойера. В чем вообще его ценность для Катаны? Бить морды и пьянствовать может кто угодно. Взглянуть бы на его профиль хоть одним глазком. Наконец боксёр закончил и устало развалился на кресле, сдавив кулаком недопитую банку с алкоголем.<br />— Короче, твои долги растут: три работника в минус, цель упущена. Задание провалено с треском! — Сойер прервался, сделав глоток. — И да, я не зря про долги. Банк Конфедерации прислал ноту протеста, требуют с Катаны виру. Куда больше, чем стоят все твои органы и рабский труд на пару веков.<br />Он снова присосался к выпивке, потеряв интерес к разговору. С кем-нибудь другим я бы подумал, что это уловка, растягивание времени для размышлений, но Сойер просто и безыскусно бухал.<br />— Слух, а как тебе самому-то вчерашняя вылазка? Кровь кипит?<br />Странный вопрос, и не менее удивительная ситуация. С такими проблемами я уже должен валяться на главной свалке Муравейника с оторванной рукой и заблокированным счётом. Скулить на обочине жизни. Неужели Билл тоже связан с Предтечами?<br />— Я… в целом, нет, было грязно и гадко.<br />— Ничё, в первый раз у всех так, это пройдёт. На вот, глотни.<br />Он кинул в меня банкой, которую я легко поймал, рассчитав траекторию через баллистику. Сделал глубокий глоток, поморщившись. Терпеть не могу алкоголь, но рефлексы сработали раньше разума: если босс предлагает — надо пить. К тому же, у меня преимущество.<br />Яды нейтрализованы.<br />В голове сразу прояснилось. Билл, шатаясь, подошёл ближе, приобняв огромной лапищей.<br />— Нравишься ты мне, боец, сам не знаю почему!<br />А я знаю, моя Аура кружит людям голову не хуже прямых приказов Эстель. Причем, её нельзя отключить или ослабить. &#65533; асслабленный выпивкой шеф, похоже, совсем поплыл.<br />— У меня есть теория… ик. Людям нужно оттолкнуться от дна, чтобы стать кем-то великим.<br />Статистика падших пользователей с ним бы поспорила. Всего три процента проворачивали такой фокус и поднимались с минимальных характеристик до приличных результатов. Но я внимательно слушал путанный монолог начальства.<br />— Что могут эти офисные крысы, прятаться за своими широкими столами? Надо хорошенько хлебнуть лиха, тогда… ик. Вот ты, накосячил, да, обос… ик. Но пацаны тебя уважают, ты на слуху!<br />Я проверил профиль:<br />Неформальное объединение &quot;Глаза Змеи&quot;.<br />&#65533; епутация 250.<br />Положение: Хулиган.<br />Судя по логам, звание повысили после случившегося на площади. Не каждый день гибнет столько пользователей, а я косвенно замешан в инциденте. Странное на улицах представление о славе.<br />— Парень ты толковый, вижу, что стараешься. Такое надо поощрять… ик.<br />Получен запрос от корпорации «Катана» на повышение до постоянного служащего.<br />Согласен, вбил я в требуемое поле, не раздумывая. Для подобных назначений процедуру усложнили, не ограничившись стандартным Да/Нет, ведь фактически меня принимают в закрытый клуб. Квот на такие контракты крайне мало. Более перспективные пользователи, чем я, порой ждут своей очереди до седых волос.<br />— Во, норм же! Ик… мы ща их всех. В труху! Они… ик.<br />Слова Билла стали неразборчивы и односложны, а после сменились тихим посапыванием. Так и не рассказал, что там с банком и вирой. Когда боксёр проснётся, он горько пожалеет о решении повысить такого проблемного кадра, но будет уже поздно. Снять меня с должности в первые недели после назначения — прямое указание на его некомпетентность. А дальше повоюем. Упасть на социальное дно я всегда успею.<br />Спящий босс выглядел мило-беззащитно, словно ребёнок. Пассивная агрессия ушла, морщины на лице разгладились, он даже стал немного симпатичным. В конце-концов, взрослых людей не существует, есть только постаревшие дети. Я заботливо укрыл мужчину пледом и замер, заметив, как часть его тела исчезла. Кусок ткани оказался маскировочной накидкой, позволяющей уйти в стелс, полностью слившись с диваном. Ничего себе здесь вещички валяются. Она же стоит целое состояние!<br />Подавив желание накрыть Сойера целиком, я вышел в коридор. Всё ещё не верю в новое назначение. Не бывает так просто, требуется подтверждение в кадровой службе, виза от босса номер два и пять. Или бывает? Судьба закручивала лихие виражи. Час назад я всерьёз думал увольняться, а сейчас прикидываю бонусы и возможность стать заместителем менеджера.<br />Полутёмный подвал навевал философские мысли. Почему мы так яростно карабкаемся вверх? Технически, мотивация ясна: больше благ, возможностей, влияния. Но зачем конкретно мне эта цель? Вспомнилось крепкое тело Полины из «Квантового Самурая». Мы общались недолго, но я успел почувствовать яркую жажду жизни девушки. Она хотела выяснить свой предел, дотянуться до границы возможностей, показать всему миру, на что способна. Через это Полина познавала себя и окружающих. Подойдёт ли мне нечто подобное? Путь высоких достижений. Голова начала побаливать от непривычно интенсивных мыслей, и я с удивлением отметил сообщение:<br />Поздравляем! Интеллект + 0,2.<br />Действительно, есть с чем поздравить. &#65533; азумеется, восстанавливались старые показатели, но всё равно приличный прогресс. Значит ли это, что раньше я не включал мозги в бытовых вопросах, или Система надо мной издевается? Кстати, насчёт издевательств.<br />— Ты ведь понимаешь, что я не буду его убивать? — Наставник обернулся на мой шёпот. — С чего ты вообще взял, что он бандит? В нём больше дурной силы, чем злости.<br />— Те, кто потворствуют злу, молчаливо претворяют его в жизнь, виновны сильнее других. Он рушит чужие судьбы, распространяет хаос. Он виновен, и ты знаешь это!<br />— Пусть так, не мне судить чужие грехи. С какой поры я стал палачом? Повторяю, я не буду его убивать! Абсолютно точно.<br />Квест «Во имя справедливости» провален. Синхронизация с классом «&#65533; ыцарь» утеряна: — 20%.<br />Как страшно! Синергия скачет последние дни словно сумасшедшая, давно утратив влияние на меня. Если бы в настройках профиля нашелся такой пункт, я бы её отключил.<br />Мимо прошмыгнул дрожащий парень в косухе со змеиным глазом на спине. Стелс-покрывало не спасло босса. Подчинённый даже не закрыл дверь в кабинет, с порога начав извиняться:<br />— Я пригожусь вам. Дайте мне немного в времени. Жизни не пожалею, докажу делом!<br />— Ну и чем же ты можешь пригодится? Какую службу сослужишь? Что ты вообще умеешь со своим жалким профилем? — спросонья шеф стал орать ещё громче.<br />— Исправлю, выучусь, принесу пользу!<br />— Глупости. Уволен без выходного пособия! Ты позоришь компанию! Пошёл вон, бестолочь!<br />Фух, прямо гора с плеч, наконец-то привычный офисный диалог. Я уж думал, что попал в какую-то альтернативную реальность с добрым всепрощающим начальством и приятной атмосферой поддержки. За свежими поручениями сейчас не стоит соваться, ещё попаду под горячую руку.<br />Если стану менеджером в рамках этого отдела, точно не буду заводить личный кабинет. Устрою передвижной офис в автомобиле, чтобы подчинённые и подосланные убийцы не могли так легко до меня добраться, а я мог достать кого угодно.<br />Ажиотаж в кафе продолжался, завсегдатаи взахлеб описывали новеньким посетителям мецената, раздающего горы гольденов. Причем сумма росла и уже перескочила за миллион каждому. Такими темпами я стану местной легендой. Лавируя между столиков, вышел на залитые неоном улицы. Тучи скрыли солнце, превратив день в вечер. Давно не слежу за экологией, но затянувшийся сезон дождей — явно плохой знак.<br />&#65533; аз уж моя жизнь так или иначе оказалась связана с этим районом, стоит вытянуть из ситуации максимум. Ноги ещё помнили дорогу в «Квантовый Самурай». Доброта не означает полный пацифизм, нужно уметь постоять за себя и своих близких. Пока что в схватках мне объективно везло, в моем профиле нет ни одного серьёзного навыка, позволяющего выживать в новых условиях. «Лучший дуэлянт», надо же. Ещё недавно меня таскали лицом по асфальту рядовые Змейки, причём я и не думал давать отпор.<br />С внешней стороны зал единоборств по-прежнему сочился слизью. Уничтоженную кислотой часть здания уже восстановили, но вместо ворот построили глухую стену. На ней висели голографические изображения погибших в ту ночь, напоминая о трагедии. Братья, бодибилдерша и даже сухонькая старушка, каждый достоин памяти, хотя бы в цифровых базах данных.<br />Как и при первом посещении, мне пришлось накручивать круги в поисках входа. Вывеска исчезла вместе с воротами, зато добавилась узкая консоль с панелью для ввода. Я бы и не заметил её, если бы на экранчике не мигала надпись: «Введите никнейм». Вбить фамилию или случайный набор символов? Помедлив ввёл «&#65533; ыцарь», простенько и со вкусом.<br />Локальная сеть «Квантовый Самурай». Онлайн: тридцать два пользователя.<br />Похоже, додзё серьёзно развилось с моего последнего посещения. Полиция выводила максимум пятерых спортсменов.<br />&#65533; ыцарь входит в чат.<br />Пятый_ученик: Кто такой &#65533; ыцарь? Его приглашали?<br />Советник_мастера: Очевидно, человек стоит у входа. &#65533; ыцарь, вы что-то хотели?<br />&#65533; ыцарь: Хотел позаниматься, но не вижу, как зайти.<br />Консоль была архаичной, вводить символы с топорной прямоугольной клавиатуры оказалось жутко неудобно. Помнится, главный тренер удалил себе интерфейс Системы. Но я по простоте думал, что старик полностью игнорирует сеть, а не заставляет своих последователей мучиться с древними технологиями.<br />Солнце_в_росе: Дверь в обитель мудрости сокрыта. Лишь нашедшему три ключа доступен ‰@**#@<br />Первый_ученик: Присцилла опять елозит лицом по клавиатуре. Кто-нибудь оттащите её от компа. &#65533; ыцарь, мы не принимаем новичков, это закрытый клуб.<br />Послушник: Свали, нам тут чужаки не нужны.<br />Очевидно, Аура не работала через чат, для спортсменов я был обычной помехой рутине. Попытался ответить наглому Послушнику, но не успел набить предложение, запутавшись в незнакомой раскладке. Великое инфополе, да тут даже разделение клавиш под угол ладони не предусмотрено! &#65533; азозлившись, вытащил из протеза свои провода-вены и воткнул в разъем консоли.<br />Локальная сеть «Квантовый Самурай» доступна из вашей дополненной реальности. &#65533; адиус сигнала 15 метров.<br />Прогресс навыка: «Хакерство» 5 (+ 10) = 15%.<br />Отсоединив провода, я убедился, что чат продолжает обновляться в моей голове. Правда, ограничение по расстоянию смехотворно, выходит, что остальные пользователи сидят внутри. У них теперь компьютерный клуб вместо зала? Так или иначе, моё появление вызвало приличный ажиотаж<br />Третья_ученица: Мне нужен полный контакт, а Советник так и не починил спарринг-робота!<br />Советник_мастера: Эй, не обсуждай проблемы клуба перед незнакомцами! Через неделю турнир школ, его могли подослать.<br />Мастер: Пусть войдёт. Проводите его ко мне.<br />К счастью, старик уже вернулся из заключения, второй раз незаконно проникать внутрь и бродить по чужим кабинетам было бы невежливо. Да и остальные пользователи чата настроены враждебно, разве что Солнце_в_росе вступалась за меня, но её записи мало комментировали, видимо, девушка не слишком авторитетна.<br />Широкая доска в стене отодвинулась, и пухлая рука нетерпеливо поманила в темноту. Странности увеличивались в геометрической прогрессии, но глупо сейчас отступать, когда членство в клубе практически у меня в кармане.<br />Говорят, раньше за электричество приходилось платить. В дикие века должникам отрубали кабель, погружая целые дома во тьму. Но в чём причина отсутствия света в додзё? Лампы практически бесплатны, но даже если лень их добывать, существуют десятки кустарных приспособлений, которые начинают светится, стоит лишь замкнуть контур. Горы мусора в зале серьёзно выросли. Если бы не тусклый свет из руки моего лысого провожатого, мы бы точно оказались похороненными под одной из них. Ещё одно напоминание о необходимости модернизации глаз. Чат продолжал бурлить.<br />Послушник: Как он, здоровый? На вид сила больше двойки? Кто первый его проверит на ринге?<br />Советник_мастера: Обычный, думаю, мастер поспешил с выводами. Мы не настолько бедствуем, чтобы принимать кого попало. Но костюмчик хорош, богатей.<br />Первый_ученик: Корпорат? Этого нам не хватало. Поди личико застраховано.<br />Только воспользовавшись поиском инфосети, я опознал девайс в руке моего провожатого. Сотовый телефон! В какой археологической экспедиции он вообще его откопал? Тусклый фонарик освещал дорогу, пока большой палец мужчины порхал по экрану, набирая текст. Очевидно передо мной Советник_мастера. Во тьме постоянно что-то шуршало, звенело. Остальные участники чата запросто могли затаится здесь, прячась в тенях. Кто знает, как именно они тренируются? Быть может навыки скрытного перемещения помогают сбить противника с толку.<br />Аквариум на втором этаже восстановили, и внутри колыхалась одинокая рыба-мутант, но полюбоваться мне не дали. Дойдя до дверей главного кабинета, советник громко постучал и не отрываясь от экрана телефона спустился вниз. Он обогнул меня так изящно, что я на пару минут растерялся.<br />Мастер: Куда запропастился &#65533; ыцарь? Скоро дневная медитация.<br />Советник_мастера: Я своё дело сделал. Может, он уже сбежал, устрашившись вашей воли?<br />Пятый_ученик: Эй, а для кого я чищу ринг? Опять с послушником биться?<br />Пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля, я зашёл к мастеру. Тучный старик царапал записи под светом свечей. Они здесь вообще не следят за фигурой? Провожатый показался мне толстоватым, но главный тренер едва умещался на широкой скамейке. Особенность стиля? Мне тоже придётся разъедаться? Мастер выглядел сонным и ленивым. На столе лежал сотовый с бегущей строкой чата. Похоже, непрерывное присутствие в локальной сети — это местный фетиш.<br />— Итак, зачем тебе боевые искусства? — мужчина не поздоровался и не взглянул в мою сторону, продолжая делать записи и листать чат.<br />Вопрос на миллион гольденов, а я даже имени мастера не знаю. Без чипаего ник не высвечивался при запросе, дневники он не подписывал, а Полина сама не знала.<br />— С некоторых пор моя жизнь наполнилась насилием. Хочу увеличить свои шансы на выживание.<br />— Связался с бандами? Я не учу отребье с улиц калечить других. Слишком предсказуем результат, мне нужно больше спонтанности.<br />Мастер умён, сходу ухватил самую суть. Пока я приписан к Глазам Змеи, мне не отвертеться от борьбы за контроль районов, а там постоянно идут драки.<br />— Калечить не надо, в идеале вообще не касаться. Обездвижить, разоружить, нейтрализовать.<br />Старик так долго молчал, что, казалось, забыл о моем существовании. Исписав лист, он продолжал водить ручкой, корябая записи прямо на столе. Везёт мне в последнее время на сумасшедших. Он вдруг дёрнулся, будто прочитав мои мысли.<br />— Безумие тоже предсказуемо. Твоя линия вероятностей чуть дёрганнее, ты мне интересен. Спарринги с четвертым и пятым учеником для начала. Полный контакт в любом месте додзё по их выбору. Приходишь каждый день, но всегда в разное время. Повторишься хоть раз в часах или минутах — выгоню!<br />Условия странные, но хорошо, что о деньгах речь не идёт.<br />— Согласен.<br />Прогресс навыка: «Предчувствие опасности» 5 (+ 1) = 6%.<br />Я уже решил, что избавился от мерзких мурашек. Старик метнул в дверь кусочек пластика, от которого я едва увернулся. Это была красная карточка со скрестившими ноги в прыжке мужчинами и названием клуба. Очевидно, из-за отсутствия Мастера в глобальной сети эта штука использовалась в качестве замены виртуального пропуска в додзё.<br />Солнце_в_росе: На площади собирается толпа, новая секта поднимает адептов на митинг. Корпорации молчат, полиция наготове.<br />Мастер: Отлично, хоть какая-то доля неопределённости. Я обязан быть там!<br />Прежде чем я спросил, как он печатает так быстро, используя лишь один палец, старик выпрыгнул в окно. Спонтанность во плоти. Похоже, эта черта — основа квантового стиля. Первый противник напал внезапно, стоило мне спуститься с последней ступеньки. Трёхмерная маска скрывала голову целиком, но по движениям ясно, что это девушка. Немного полненькая и слишком часто кашляющая. Солнце_в_росе избавилась от мастера, чтобы напасть? Жаль, я считал, что она меня поддерживает.<br />В следующие несколько минут всё, о чем я мог думать — её кулаки. Точнее, один кулак, даже в драке представители додзё не выпускали телефон из рук. Уклонение помогало, протез исправно гасил удары, но, как всегда, подводили слабые основные характеристики. Соперница двигалась хаотично, доставая меня из самых неожиданных ракурсов. Почти сразу я стал пинаться в ответ, правда, это не слишком помогало. В отличие от меня, девушка не вертелась, а парировала пинки, ударяя в ответ. Как только я начал ей подражать, схватка закончилась: меня изящно швырнули в кучу мусора. Я даже не понял, что именно произошло, но эффект от спарринга приличный:<br />Открыт новый навык: «Парирование» 3%.<br />Открыт новый навык: «&#65533; укопашный бой (квантовый стиль)» 1%.<br />Пока я выбирался из-под завала, девушка улизнула. Только лысый Советник открыл щель-дверь во внешний мир и терпеливо ждал моего ухода, не отлипая от телефона. Лишь тогда до меня дошло, в чём фишка. Сотовые — устаревшая технология. Их просто не может быть настолько много, это всегда один и тот же телефон с царапинами на внешней панели. Покосился в неумолкающее окошко чата.<br />Первый_ученик: Позорно, я даже не стану марать руки об этого &#65533; ыцаря. Пусть послушник развлекается.<br />Солнце_в_росе: Он быстро учится, хороший потенциал. Очень возбуждает своей неумелостью.<br />Послушник: Я возбуждаться не хочу. Хочу на турнир! Зарегистрируйте меня уже!<br />Мне неожиданно стало страшно. Как и любому человеку, когда он сталкивается с чем-то необъяснимым. В додзё нет никого, кроме меня и двинутого головой основателя стиля. Он чатится сам с собой! Квантовый, чтоб его, самурай!<br />Проходя мимо Советника, всмотрелся в его лицо — один в один мастер. Так поглощен собственной писаниной, что даже не скрывает внешность. А может, сам не понимает, насколько безумен. В чатике обменивались колкими шутками первый и пятый ученики. Лишь когда дверь за мной закрылась и я отошел на достаточное расстояние, чтобы сигнал от локального чата потерялся, в голову пришёл неожиданный вопрос. Если я единственный ученик, то кто будет сражаться на турнире школ через неделю?<br />Любой здравомыслящий человек бы выкинул клубную карту и забыл обо всём произошедшем, но только не я. Не после того, что мне продемонстрировал старик. Против такого непредсказуемого стиля не выстоят даже псы из корпоративной охраны. Стараясь понять, как вытащить из ситуации больше пользы для себя и при этом не растерять оставшиеся конечности, я добрёл до станции. Ехать мне никуда не требовалось, но я решил вернуться туда, откуда всё началось. А заодно проверить новые возможности.<br />— Монорельс прибывает на станцию «Маленькая Япония», Старый огород. Пожалуйста, не забывайте свои вещи в вагоне и поставьте нам лайк! Хорошего дня.<br />Куда важнее видимое только мне сообщение, заменившее привычное списание двухсот гольденов: «Проезд для служащих корпорации бесплатен». Мелочь, но за месяц таких поездок набегают сотни.<br />От остановки я побежал, быстро и свободно. Не потому, что спешил или хотел прокачать навык, а потому что мне нравилось ощущение лёгкости в ногах. Потому что могу и хочу! Пьянящее чувство. Далеко позади остался переулок, в котором меня образцово пинали, съёмная квартира, покинутая настолько давно, что я не вспомню куцый интерьер, ещё одна станция монорельса, и вот уже видна та самая крыша. Не останавливаясь, забрался по обшарпанной лестнице и уселся на парапет, вдыхая запахи прошлого.<br />Было бы символично встретить здесь Свету и мило поболтать, но реальность далека от романтических фантазий. Я проверял её профиль, пару дней назад девушка выскочила замуж за помощника менеджера из ДатаКом. Свадьбу с шиком отметили в одном из срединных районов, подробные видео со всех ракурсов прилагались.<br />Искреннее её поздравил в комментариях и отпустил ситуацию. Щит разума делал многие вещи проще. Сейчас, когда моё сознание не загажено общественными ожиданиями и директивами Системы, всё кристально ясно. Я хотел не Светлану, а брак. Точнее, семейную определённость, уверенность в завтрашнем дне, и особенно сильно хотел детей. Причём, на саму девушку было глубоко наплевать, главное, оформить преференции в компании и получить бонусы с занесением в личное дело. Мерзость. Из всей навязанной мишуры настоящим был только отцовский инстинкт, который я уже частично реализовал, пригрев Мару. Теперь бы ещё не облажаться с дочкой.<br />Со всех сторон выходило, что история с неразделенной любовью, которую я сам себе придумал — полный пшик. Да и от того, размазывающего слезы по щекам рохли мало что осталось. Но прежде, чем закрыть дверь в прошлое, нужно разобраться ещё с одной вещью. Самой сложной.<br />— Или очень простой, ведь можно даже не объясняться. Давно всё решил?<br />— Сразу после второго испытания. Ты дал мне силу, наставник, и я благодарен. Прости, что был настолько ужасным учеником. Твои идеалы рыцарства мне не подходят. Мир ушёл слишком далеко, чтобы поединки хоть что-то могли изменить. Путь насилия породит ещё больше насилия, а настоящее зло останется. Я сейчас не про Эстель.<br />&#65533; ыцарь присел рядом, мужественно переживая предательство. Стану ли я когда-нибудь таким идеальным? Уверенным во всем, стойким.<br />— И ты меня прости. Я думал, что ты — тупой клинок, который нужно заточить, а ты — мягкие ножны. Зря я так давил. Давай, произнеси вслух.<br />&#65533; аз уж это необходимо:<br />— Мне больше не нужен наставник, я отказываюсь!<br />Запрос принят. Программа «Предтечи» откат к версии 0.06 альфа.<br />Чувствую, что лишаю себя огромных преимуществ, вдвоем справляться с происходящим было куда проще.<br />— Что дальше?<br />— Пойдешь по дороге сам, рыцарь без меча. Хотел улизнуть от обязанностей? Ну уж нет, этот мир прогнил изнутри и тебе придётся его вычистить. Судя по всему, добрым словом, раз уж для сражений ты слишком мягок. Хах, взглянул бы я на этот поединок!<br />Синхронизация с классом «рыцарь» + 59,3%.Достигнуто абсолютное слияние с классом. Открыто дерево навыков. Два очка доступны для распределения.<br />Но я даже не взглянул на новые вкладки. Настоящую силу не найти среди цифр профиля. Наставник медленно исчезал, растворяясь в воздухе.<br />— Не потеряй честь в погоне за добром, рыцарь. Лучше бы ты выбрал защищать порядок, это куда проще. Прощай.<br />Покоя тебе, старый вояка. Знай, я впитал твои уроки. Возможно, сильнее, чем ты думаешь. Впереди ещё много дел, но, впервые за долгое время, заботы не тяготили. Ведь в каждой сложности скрывается возможность. Новое назначение, обретённые силы, чистый разум, открытым ко всему. Не знаю, получится ли у меня привнести в этот мир порядок, воплощая давно забытые идеалы чести. Для начала я буду просто жить, не кривя душой перед самим собой. Иногда этой мелочи достаточно, чтобы всё изменить.<br />Конец первого тома. 26.12.2019<br />Вторая книга цикла: <a href="https://author.today/work/57207" rel="nofollow" target="_blank">https://author.today/work/57207</a><br />Примечание. Текущее положение (конец 32 главы):<br />Имя: Александр Новиков.<br />Полных лет: 21.<br />Основное достижение: Король ВопросЛяндии.<br />Очки социальной значимости: 1,8.<br />Текущая деятельность: Контрактный сотрудник корпорации «Катана». Прогнозируемая продолжительность жизни: 47 лет.<br />Уровень: 6.<br />Синхронизация с классом «&#65533; ыцарь» 100%.<br />Программа «Предтечи» версия 0.06 альфа (максимум 0.12)<br />«Аура Добродетели» (утроенный эффект)<br />«Щит разума»<br />Активных игроков: 7 (Эстель мертва).<br />Финальное Испытание Туториала: Групповая зачистка подземелья (рекомендуется 50% синхр.).<br />Неформальное объединение &quot;Глаза Змеи&quot;.<br />&#65533; епутация 250.<br />Положение: Хулиган.<br />На счету: 8 334 гольденов. Долг: 155 999 859 000 000 гольденов.<br />Лайки: 1 из 7 шт. (восстановятся в начале месяца).<br />Убито пользователей нейросети: 40.<br />Главные атрибуты:<br />Интеллект - 0,7<br />Сила - 1,0<br />Ловкость - 0,2<br />Выносливость - 0,1<br />(расширенная справка скрыта по желанию пользователя, Восприятие)<br />Навыки Улучшенные (2 порядок):<br />«Статистика» («Оптимизация данных» + «Счётное дело» + «Графический анализ») 100%.<br />«Медитация» («Созерцание» + «Концентрация» + «Аудиальный самогипноз»)<br />Навыки Обычные (1 порядок):<br />«Теория научного познания» 100%<br />«Быстрый набор текста» 100%<br />«Уклонение» 100%<br />«Предикативная эмпатия» 100%<br />«Полевая медицина» 100%<br />«Плотницкое дело» 100%<br />«Взлом механических замков» 100%<br />«&#65533; обототехника» 100%<br />«Баллистика» 100%<br />«Водитель (Легковые авто)» 100%<br />«&#65533; аспознавание лжи» 6%<br />«Торговля» 13%<br />«Конфликтные переговоры» 5%<br />«КриптоШифрование» 9%<br />«Первичная бухгалтерия» 5%<br />«Бег» 22%<br />«Владение клинковым оружием» 5% (блок)<br />«Логика» 15%<br />«Подавление боли» 14%<br />«Запугивание» 7%<br />«Скрытное перемещение» 5%<br />«Кулинария» 8%<br />«Хакерство» 15%<br />«Предчувствие опасности» 6%<br />«Гренадёрское дело» 5% (блок)<br />«Дробящее оружие» 5% (блок)<br />«Парирование» 3%<br />«&#65533; укопашный бой (квантовый стиль)» 1%<br />Достижения:<br />«Героическая смерть» ???<br />«Стоицизм». Полностью изученные навыки не забываются.<br />«Поднявшийся из грязи». В течении пяти дней на вас не действуют эффекты обнуления (эффект закончился).<br />Задания:<br />Квест: «Груз обязательств». Выполняйте просьбы своей дамы сердца. Бессрочное. Награда: нет. Штраф: потеря класса рыцарь со всеми накопленными бонусами.<br />Квест: «Груз обязательств 001». Найдите способ преодолеть дефект отрицательной ловкости вашей дамы сердца. Награда: ??? Штраф: ???<br />Подопечная: Мара Новикова (блондинка, 16 лет)<br />Одежда: костюм «Универсал 5000», протез правой руки «Кали Шесть», («Кенгуру 13.545», «Сканер 4.5», «Баг-Блэкаут 18.6» + программы для взлома)<br />Бессрочная скидка на продукцию «СтарВинд» 7%<br />Срок заключения: (-10) дней<br /></span></p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Mon, 27 Jul 2020 20:33:05 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=315#p315 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=294#p294 <p><span style="color: red">Теплые лучи света переливались на безмятежном, усеянном ссадинами лице уже пробудившегося Михаила. Но все же глаза он не торопился открывать в попытке продлить тихое безмолвие. Сейчас его не волновало, где он и как сюда попал. Не возникло даже мысли о кошмарах, что на этот раз его впервые не потревожили. Лишь мягкая постель, приятный аромат свежих цветов и долгожданный покой, от которого ему аж захотелось слегка улыбнуться.<br />— Ну, неужели! Очнулся. — Подобно влетевшему в планету метеориту, в тишину бесцеремонно вторгся женский голос, заставив Белова приоткрыть глаза. Он увидел лишь мутное очертание стоявшего прям у его кровати человека, который достаточно скоро преобразился в небольшого роста девушку. Стройность ее хрупкого тела подчеркивало аккуратное однотонное бежевое платье. А спадавшие на плечи густыми прядями распущенные волосы добавляли нежности и женственности. Ее холодные глаза сияли, с заметным упорством изучая Михаила, которому, наоборот, даже льстило подобное внимание красивой девушки. Вне сомнения, она ничуть не испортила и без того прекрасное пробуждение, но лишь дополнила его своим образом. От нахлынувшей радости сердце еще совсем недавно умиравшего разведчика затрепетало, а улыбка окончательно заполнила лицо.<br />— Не вижу ничего веселого. Из-за тебя мы все чуть не погибли.<br />Только оторопевший Михаил засобирался с мыслями, как девушка безжалостно повернулась к нему спиной и зашагала к двери.<br />— Вы кто?<br />— Пойду, позову брата. С ним будешь разговаривать.<br />Дверь собралась в мелкие кусочки также стремительно, как разверзлась перед уверенной поступью гостьи.<br />— Оруженосец, кто это был? И где мы вообще? — Белов осмотрелся, поняв, что находится в спальной комнате: кровать, журнальный столик со всеми необходимыми «девайсами», несколько тумб и просторное кресло в углу.<br />— Эй, дружище!<br />ИИ не отвечал. Белов быстро сообразил причину молчания виртуального товарища — скафандра на нем не было, но лишь та одежда, в которой он в последний раз залезал в игровой костюм. Он еще раз призвал на помощь в пустой комнате, но так и не дождавшись ответа, медленно сполз с кровати и направился в сторону двери, за которой его ожидала иная картина. Широкий коридор ровной линией уходил влево и вправо от комнаты. Увешанный болтливыми голограммами, он искрил подобно небоскребам мегаполисов. Отовсюду мелькали схожие изображения на всю ту же знакомую тематику грандиозной игры. Только теперь в разноцветных пикселях неоднократно был и сам разведчик. О нем говорили, хвалили, им восторгались, а его недавнюю схватку детально разбирали целая армия неумолкавших экспертов. Сперва, Михаил подумал, что ему показалось, но первый встреченный человек в коридоре доказал обратное своим удивленным, полным восхищения, взором. Он даже засмущался и поспешил удалиться столь быстро, что Белов ничего не успел у него спросить. Теперь разведчику оставалось преодолевать яркую полосу новостей, попутно слушая про себя всевозможные «оды» говорунов. По прошествии нескольких минут «коридор славы» закончился, вливаясь в большой двухъярусный зал, напоминавший то ли столовую, то ли огромный ресторан, где внушительными потоками метались люди в однотонной одежде. Мужчины — в штанах и футболках, женщины — в платьях. Как раз в таком, в каком была девушка из его палаты. В самом верху под куполообразной крышей огромными буквами отчетливо красовалась надпись: «Добро пожаловать в Гостиницу Сио», которая поочередно преобразовывалась на разные языки.<br />«И что теперь? Будут пялиться на меня?» — Михаил с тревожным дискомфортом осмотрелся, но потом взял себя в руки и отправился прямо в толпу. Он то и дело, что ловил на себе чужое внимание. Компании, мимо которых он проходил, внезапно успокаивались, переходя на шепот. Некоторые почтительно воздавали ему благодарность за поверженного врага в виде подбадривающих комплиментов. А кто-то и вовсе отпускал в его сторону молчаливые загадочные взгляды. Тем не менее, все, кто узнавал разведчика из новостных сводок, никто не отваживался подойти к нему и заговорить. Никто, кроме одного молодого, статного парня в одежде бежевого цвета и с золотым орденом на груди.<br />— Увидеть вживую настоящую легенду — настоящая честь. — Вежливо, но достаточно уверенно начал он.<br />— Это вы про меня что ли? — Михаил неловко усмехнулся и оглянулся по сторонам в надежде, что встречный перепутал его с кем-то.<br />— Ну, разумеется, господин Белов.<br />Возникшую паузу юнец тут же поторопился заполнить плавным жестом руки, коим пригласил за его столик.<br />— Может, присядем?<br />— Да, пожалуй. В ногах правды нет.<br />— Ее сейчас нигде нет. — Парень добродушно рассмеялся, расставив в стороны руки. — Красивая иллюзия — вот наша правда. И, конечно же, обещанная Эйфория.<br />— Вы ради нее здесь?<br />— Как и Вы, господин Белов. Как и все мы.<br />— Вообще-то я… — Только Михаил собрался вкратце изложить обстоятельства своего пребывания здесь, как собеседник учтиво прервал его.<br />— Что желаете покушать? — Заботливо поинтересовался он. — Здесь подают отменные блюда, напитки, закуски. Все на высшем уровне и за умеренную плату. Но за это можете не переживать. Я угощаю.<br />— Нет, спасибо.<br />— Может, чего-нибудь все-таки?<br />— Я правда не голоден. — С аналогичной вежливостью Михаил указал на напухшее плечо, чтоб собеседнику была понятна причина отказа.<br />— Ах, совсем забыл. Прошу простить. Когда противник вонзает в тебя оружие, жить не хочется, не то, что есть.<br />— Слава Богу, его больше нет.<br />— Благодаря Вам, господин Белов. А здорово Вы придумали со Сферой. Честно говоря, вижу впервые, как на начальных этапах игры валится Узловой.<br />— Чистое везение, не более. — Михаилу все еще была чуждой роль матерого воина-героя.<br />— Но все равно, на чистом везении не выживешь в бойне, не удержишь раскаленный шарик, не переживешь порчу. За свою недолгую игровую жизнь я повидал многое, но чтоб кто-то в одиночку размотал супер-босса — это что-то новенькое.<br />Михаил лишь сдержанно улыбнулся.<br />— Совсем забыл представиться. — Поняв, что разговор начинает буксовать, парень вновь ловко оборвал паузу, словно вязкую паутину. — Меня зовут Всеволод.<br />— Очень приятно, Всеволод. Весьма редкое имя.<br />— Назвали в честь прадеда. — С гордостью в голосе отреагировал юноша. — Все его знали, как благородного воина. В свое время он был известным и сильным игроком, что собрал вокруг себя таких же. А еще он основал внушительных размеров клан, который передал своим потомкам: сначала деду, тот — своим детям (в том числе, и моему отцу), а теперь вести его выпала честь мне и 7 моим братьям и 5 сестрам.<br />— Семейное дело — это всегда хорошо. — В ответ на искренность собеседника Михаил ответил такой же искренностью.<br />— И то правда, господин Белов. Но порой их хочется просто прибить.<br />Оба игрока рассмеялись, не заметив, как к столику подошел мужчина.<br />— Михаил Белов? — первое, что выдавил из себя незнакомец, чей взор был направлен на разведчика.<br />— Да, это я.<br />— Я Никита Орлов. Нам уже доводилось встретиться.<br />— Так это Вы его спасли? — Пока Михаил тормошил память, Всеволод быстро сообразил, кто подошел.<br />— Идея моя, но спасали всей группой.<br />— Потрясающий ход.<br />— Сестра сказала, что я безумен. Но все равно спасибо.<br />— Та девушка, из палаты. Ваша сестра, а Вы, выходит, те самые, кто…<br />Разведчик, наконец, узнал Ника. Он еще раз осмотрел своего добродетеля.<br />— Ладно, мне пора, Михаил. — Юноша встал из-за стола и протянул своему собеседнику металлическую пластину с выгравированным: «Vector. Допуск А». — Если вдруг надумаете, милости просим. Нам нужны сильные бойцы.<br />— Было очень приятно познакомиться, Всеволод. Благодарю за приглашение. — Принявший пластину разведчик в знак почтения привстал, кивнул в сторону юноши, а затем проводил его улыбкой.<br />На освободившемся месте тут же расположился Ник.<br />— До сих пор ума не приложу, как вы меня исцелили.<br />— Обычное рассредоточение — универсальный прием против порчи. Хорошо, что получился.<br />— А были случаи, когда не получается?<br />— Однажды трое моих соклановцев пытались спасти одного человека, но погибли вместе с ним. Однажды я с еще несколькими людьми спасал свою возлюбленную и снискал успех. Симуляций много, все они разные. Никогда наверняка не знаешь, с какой дрянью столкнешься. Будь то порча или что-нибудь иное.<br />— Это прозвучит банально, но спасибо Вам, Никита. Вы…<br />— Пожалуйста. — Последовал мягкий ответ. — И давай на «ты». Так легче общаться.<br />— Поддерживаю. — По расслабленному виду Михаила стало понятно, что идея ему понравилась.<br />— А ты молодец! Знатно здесь всех переполошил. — Начал издалека Ник. — Все теперь только и говорят о счастливчике, который укротил самого Мастера Дыма.<br />— Укротил?<br />— Ну да. Ты же заточил его в Сферу. — Изобретатель сморщил лоб от удивления. — И теперь у тебя помимо ценных призов и ачивок есть убойный козырь в виде ручного Узлового.<br />— Просто, я видел, как его затягивало в воронку. Подумал, что уничтожил его.<br />От услышанного Ник сперва едва не разразился смехом, но потом, обнаружив недоумение на насупленном лице собеседника, остановился.<br />— Погоди-погоди. Ты не знаешь принцип работы Сферы?<br />В ответ на вопрос Белов лишь растерянно пожал плечами.<br />— А как же ты ее активировал?<br />— Мне помог ИИ скафандра. Он все проанализировал и сказал, что артефакт поможет.<br />— Весьма интересно. А этот ИИ смышленый.<br />— Не дает погибнуть и ведет домой. — Михаил, наконец, отважился в разговоре осторожно продвинуть тему о своем единственном желании.<br />— Странно. Походу, он у тебя сломался, дает сбой.<br />— Почему?<br />— ИИ не вытаскивают никого из симуляции. Наоборот, их цель — адаптировать пользователя по максимуму. Если конечно он сам…<br />— Не попросит об этом. — Закончил разведчик.<br />По опущенным бровям Ника можно было понять, что в данный момент он пребывал в замешательстве. Он до сих пор не понимал, дурачится ли таким образом его собеседник или же он говорил правду. В пользу второго варианта красноречиво говорило не менее задумчивый взгляд Белова.<br />— Но ведь игра только началась. А для тебя она началась особенно удачно. Наверное, самым удачным образом из всех. Зачем тебе обратно?<br />— Я здесь по чье-то злой воле. — Михаил выдавил из себя признание с такой силой, что на его лбу проступило несколько капель пота. — Меня похитили и засунули в распределительный куб, откуда я благополучно отправился сюда. Затем первые ужасы на пляже, трупы, битвы, вышки. Затем бойня на острове, на которую я бы в жизни не подписался, если бы один негодяй не пообещал мне доступ к порталу по окончанию рейда.<br />Ник спокойно выслушал, однако все еще продолжал переваривать ту краткую историю, что ему выдал его собеседник. Острый, как катана Мастера Дыма, ум изобретателя искал максимально подходящую реакцию. Он готовил ответ.<br />— Мда…занимательная история, но не завидую тебе. Выходит, тебе нужно выйти отсюда?<br />— И поскорее!<br />Ник вновь взял паузу, чтоб разобраться в ситуации. Подобный неторопливый, но скрупулезный подход всегда выделял его среди остальных, добавлял уважения и достоинства. Рассудительность — то, за что его привыкли ценить вне зависимости от того, где именно он был.<br />— Миш, если честно, то хорошая новость заключается в том, что ты можешь выйти, но есть плохая. — Представитель клана Иль запнулся. — Ты не сможешь это сделать быстро. Всегда есть так называемые игровые интервалы, которые не зависят от воли игроков. Это нерушимые правила, аксиомы, костяк. Даже если сильно захотеть, то невозможно их нарушить. Для выхода нужны определенные условия, а главное — время.<br />— Понятно. — Разведчик всерьез расстроился от услышанного. — И сколько мне здесь еще быть?<br />— Не знаю. В каждой симуляции интервалы протекают по-особенному. Где-то их стык привязан к достижению определенного уровня, где-то — к масштабному событию, где-то — к обнаруженному артефакту или даже к сюжетному повороту, если таковой имеется. Все, что остается — это играть, сражаться, искать.<br />— У меня пальцев на ногах и руках не хватит сосчитать, сколько уже раз меня хотели убить, разорвать, порезать.<br />— Скоро волос на голове не будет хватать. — Попытка Ника пошутить лишь еще больше прибавила уныния на физиономии Белова. Изобретатель понял, что ему опять нужно задействовать свой талант к выходу из сложных ситуаций. — Ты, наверное, еще не успел заметить, что наша группа состоит из 5 человек: 4 солдат, 1 изобретатель. У нас нет разведчика.<br />— Ты мне предлагаешь быть вашим разведчиком?! Но я же совершенно не знаю, как и что. Я абсолютный новичок!<br />— Новичок, успешно прошедший пролог и победивший Узлового. Новичок, у которого на данный момент огромный запас достижений, накопленных АОНов, пазлов и очков опыта + заряженная Сфера вместе со свитком, открывающим двери в любой уголок этой провинции. Возможно, ты сейчас даже не представляешь, насколько ты богат, ценен и уважаем в этой симуляции. Я — это не тот негодяй, что наобещал тебе порталы. Скажу прямо, что в тебе наша группа очень даже заинтересована, и мы хотели бы сделать тебя ее частью. Но! Решать только тебе, Михаил.<br />— Вот так ирония. — Польщенный таким вниманием к своей персоне разведчик вдруг на короткий миг вспомнил о той девушке, которую несколькими часами ранее видел в комнате. В мыслях она показалась ему еще прекраснее и ярче. Радость вновь бальзамом разлилась по душе.<br />— Михаил, ты принимаешь мое предложение?<br />Белов утвердительно кивнул, положив логический конец застолью.<br />— Пойдем. Надо тебя познакомить с остальными.<br />Стоило новоиспеченным союзникам покинуть место дислокации, как за столик спустя пару минут подсел человек. Он положил на стол листок бумаги и начал осторожно черкать в нем ручкой, проводя горизонтальные линии и вычеркивая одно слово за другим.<br />двадцать семь —- <br />победа —-- <br />сокол —- <br />сострадание —-- <br />кольцо <br />Он зачеркнул все, кроме последнего слова.</span><br /><span style="display: block; text-align: center"><a href="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/871448.jpg" rel="nofollow" target="_blank"><img class="postimg" loading="lazy" src="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t871448.jpg" alt="https://upforme.ru/uploads/0019/8d/e5/2/t871448.jpg" /></a><br /></span></p> mybb@mybb.ru (Fallen__Angel) Thu, 23 Jul 2020 20:10:14 +0300 https://women.hutt.live/viewtopic.php?pid=294#p294